Кому не случалось, хоть разъ въ жизни, наблюдать за молодымъ человѣкомъ, который добродушно мотаетъ отцовское наслѣдіе, полными руками бросаетъ свое имущество на-право и на-лѣво, и все это съ такимъ увлеченіемъ....
Такъ можно мотать и самое время, самую жизнь. Заключеніе это вывожу я изъ необычайной снисходительности, которую встрѣчалъ вездѣ, ко всякому, кто потратился въ-конецъ чѣмъ-нибудь: деньгами, временъ или здоровьемъ. Иногда случалось мнѣ думать: ужь не находятся ли люди, окружающіе мота, еще подъ вліяніемъ процесса, которымъ онъ шелъ къ своему раззоренію; а иногда думалось: не видятъ ли они въ каждомъ мотѣ начало своей собственной исторіи, правильному развитію которой помѣшали только непосредственныя обстоятельства?... Совершенно полнаго опредѣленія этому явленію я еще не отыскалъ.
Раззорившійся человѣкъ почти вездѣ въ Европѣ есть человѣкъ, умершій преждевременно. Для общества это не болѣе какъ сновидѣніе мертвеца, подземный бредъ скелета, о которыхъ говоритъ Гамлетъ. Если бы я смѣлъ продолжить сравненіе, я сказалъ бы даже, что раззорившійся человѣкъ въ иныхъ мѣстахъ менѣе мертвеца. Это общественное положеніе сохраняетъ онъ до тѣхъ поръ, пока не представитъ положительныхъ доказательствъ возвращенія своего къ жизни; но и тутъ какъ мало еще вѣрящихъ въ возможность его возрожденія, и какой долгій розыскъ завязывается для разузнанія всей истины! Совсѣмъ на оборотъ иногда случается у насъ и особенно въ провинціи.
Трогательное снисхожденіе къ бѣдѣ собрата доходитъ иногда въ подобныхъ случаяхъ до невѣроятности. Раззорившійся человѣкъ неожиданно вступаетъ въ права домашняго друга. Онъ дѣлается судьей домашнихъ распрей, причастникомъ семейныхъ тайнъ, совѣтникомъ въ предпріятіяхъ, по правилу, что человѣкъ, разстроившій собственныя дѣла, уже этимъ самымъ пріобрѣлъ нужную опытность для управленія чужими. Вмѣстѣ съ тѣмъ образуются въ пользу раззорившагося особенныя привилегіи, права, ему одному присвоенныя. Такъ, напримѣръ, за нимъ утверждено право играть по какой угодно цѣнѣ, получать выигрышъ, а проигрышъ возлагать цѣликомъ на хозяина дома, который и принимаетъ его съ великодушной готовностію и со всѣми признаками неподдѣльной радости. Одна изъ самыхъ заманчивыхъ выгодъ, предоставленныхъ раззорившемуся человѣку, состоитъ въ томъ, что онъ можетъ имѣть какія угодно претензіи, требованія и капризы. Трудно представить себѣ, что за огромную сумму непріятностей и притѣсненій выдерживаютъ Фанатики гостепріимства и деликатности обращенія отъ несчастнаго человѣка, мало-мальски своеобычнаго. Люди, совсѣмъ не отличающіеся уступчивостію характера, считаютъ преступленіемъ остановить порывы неосновательной раздражительности неимущаго гостя своего, храбро выдерживаютъ его нападки и только вздыхаютъ про себя, приговаривая: "а нечего дѣлать -- не выгнать же его на улицу!" Я зналъ одного скрягу, который ссужалъ деньгами не иначе, какъ подъ тройной залогъ и который немогъ отказать раззорившемуся въ-займѣ на-Слово. Ужь не говорю, что для него прерывается теченіе свободной бесѣды изъ опасенія какъ-нибудь проговориться, что хозяйка "трепещетъ за каждое слово и часто рѣшается на ненужныя издержки, лишь бы не возбудить подозрѣнія о недостаткѣ радушія и маломъ уваженіи своемъ къ несчастію!
Какъ ни велика уже разница между подобнымъ воззрѣніемъ на случайную бѣдность и чужимъ, мною упомянутымъ, но существуетъ еще одна черта, довершающая противоположность ихъ....
Мнѣ пришлось разъ въ апрѣлѣ мѣсяцѣ, при самомъ началѣ весенней распутицы, заѣхать въ глухую деревеньку, только-что возникшую. Деревенька состояла душъ изъ пятидесяти, прислонена была къ лѣсу, однимъ концомъ упиралась въ оврагъ и представляла видъ сиротства и одиночества, изъ которыхъ впослѣдствіи время извлекло ее. Правда, я расчитывалъ возвратиться на обыкновенное мое мѣстожительство еще до прекращенія пути, но весна наступила какъ-то ранѣе обыкновеннаго. Въ одинъ день, при сильномъ восточномъ вѣтрѣ, сорвало мостъ на оврагѣ, снесло плотину и разливомъ рѣчки затопило всѣ окрестныя дороги. Деревенька была отрѣзана отъ всего живого свѣта, по-крайней-мѣрѣ на полторы недѣли.... это случается весной и не съ деревнями. Я принужденъ былъ жить затерянный на этомъ неожиданномъ островѣ и, признаюсь, первое время невольнаго карантина встрѣтилъ не совсѣмъ философски. Въ отчаяніи ходилъ я по совершенно пустому флигелю, состоявшему изъ двухъ комнатъ, раздѣленныхъ преогромною печью, и не встрѣчалъ ничего -- ни книги, ни картинки, ни лоскута обоевъ: все было на-чисто голо и пусто. Какъ ни старайся быть наблюдательнымъ (а наблюдательность, по моему, есть родимое дѣтище скуки), но присматриваться къ деревянному лосняшемуся столу, къ деревяннымъ скамьямъ, гладкимъ какъ стекло, нѣтъ никакой возможности. Хоть бы лежанка парадной комнаты покрыта была изразцами и представляла какія нибудь полосы и фигуры; все было бы легче на душѣ; да нѣтъ: кирпичъ, обмазанный толстымъ слоемъ глины,-- вотъ и всѣ. На третій день заключенія я уже обошелъ всѣ избы и поглотилъ, казалось мнѣ, все количество идей, соображеній и требованій, въ нихъ находившихся, и снова очутился въ пустомъ флигелѣ. Ломая руки, стоялъ я по цѣлымъ часамъ на крыльцѣ и смотрѣлъ вверхъ, наблюдая, почти безъ созданія, какъ безпрестанно перемѣняющійся порывистый вѣтеръ то разрывалъ тучи, то собиралъ ихъ въ комъ, то гналъ ихъ съ бѣшенствомъ въ одну сторону, то вдругъ разметывалъ во всѣ концы горизонта. Весна раждалась въ мученіяхъ. Вечеромъ, при заходящемъ солнцѣ, да небѣ шли разнообразнѣйшіе цвѣта: темный, голубой, красный, жолтый, сталкиваясь другъ съ другомъ и пропадая одинъ въ другомъ. На все это смотрѣлъ я въ нѣмомъ отчаяніи, какъ Робинзонъ, выброшенный, на скалу, какъ послѣдній матросъ пресловутой Медузы. Къ довершенію картины, сзади меня мучительно и страшно вылъ лѣсъ на всѣ голоса; но итти ему на встрѣчу не было возможности. Глыбы подтаявшаго снѣга и и грязные потоки, во всѣхъ направленіяхъ вырывавшіеся оттуда, возбраняли къ нему доступъ лучше всевозможныхъ драконовъ. Чего! вскорѣ отъ ручьевъ и слякоти нельзя было сдѣлать двухъ шаговъ и по улицѣ.
Только на пятый день неожиданно отъискалъ я во флигелѣ между стѣной и заслонкой трубы книжку, наполовину обгорѣвшую и совершенно пропитанную дымомъ: то была физика г. Двигубскаго. Какъ она сюда попала я представить себѣ не могу -- haberit sua.... и проч., и проч.; но вы поймете, какъ я ей обрадовался;. Судьба посылала мнѣ книжку, обсуждающую тѣ самые законы природы, которыхъ я былъ невинною жертвою. На первыхъ порахъ я, утерялъ даже способность разбирать печать; но потомъ, когда чувства мои нѣсколько поуспокоились, наступили минуты неописаннаго удовольствія. Съ возрастающимъ наслажденіемъ открылъ я, что и по книжкѣ законы природы представляютъ точно такую же путаницу, какая замѣчена мной на дворѣ. Цѣлый вечеръ провелъ я съ ученымъ сочиненіемъ въ рукѣ, передъ печкой, поперемѣнно упираясь ногами въ закраину ея и отводя ноги, когда жаръ, пробивъ подошву, становился чувствителенъ. Одно только сильно смущало меня: всякій разъ, какъ ученое сочиненіе разрѣшало какой-нибудь вопросъ, мнѣ казалось; что вопросъ только-что возстаетъ; но я относилъ это къ утомленнымъ моимъ способностямъ. На слѣдующее утро, напившись чаю, со свѣжей головой и возобновленными средствами пониманія, я принялся снова за сочиненіе, и не знаю долго ли разбиралъ его, только очнулся я уже услыхавъ звонъ дорожнаго колокольчика подъ самыми ушами! т. е. у подъѣзда. Пріѣздъ кого-либо въ такое время казался мнѣ дѣломъ несбыточнымъ, невозможнымъ, и однакожь, бытство то было. У подъѣзда стоялъ тарантасъ, наполненный водой, и изъ тарантаса вылѣзалъ пожилой человѣкъ, мокрый до костей.
Вы угадали, мой читатель. Только человѣкъ, испытавшій несчастіе и совершенно не берегущій себя, могъ рѣшиться на такую штуку. Съ перваго взгляда я узналъ въ пріѣзжемъ почтеннаго Карпія, наполнявшаго нѣкогда три уѣздныхъ города шумомъ своей славы и подвиговъ, а теперь, послѣ несчастія, сдѣлавшагося въ этихъ же городахъ чѣмъ-то въ родѣ публичнаго друга и совѣтника.-- Лёванька! ты ли это? воскликнулъ я ласково, между тѣмъ какъ Карпій высвобождался изъ тарантаса, дрожа всѣми членами,-- а Лёванькой назвалъ я его потому, что Карпій и самъ потерялъ надежду вырости когда-либо до Леонтія Иваныча.
-- Это я, мой другъ! отвѣчалъ Лёванька: -- здравствуй! сдѣлай одолженіе, прикажи дать мнѣ поскорѣй бѣлья, да сперва вели погрѣть его хорошенько у огня. Совсѣмъ-было утонулъ въ вашей рѣчкѣ; къ счастію, что по близости ещё случилась деревня. Я согналъ всѣхъ отъ мала до велика спасать меня; вотъ ужо придутъ они къ тебѣ всѣмъ міромъ за водкой: смотри же, ни обидь! кстати ужъ и кучеру прикажи заплатить прогоны: онъ, плутъ, взялъ съ меня за тридцать верстъ чуть не по рублю за каждую, какъ я съ нимъ ни торговался, да оно, впрочемъ, и понятно, братецъ: дорога, знаешь, опасная!...
Тутъ Карпій зорко оглянулся вокругъ себя, какъ бы отъискивая еще коммиссій, но, увидавъ, вѣроятно, что самыя нужныя, нетерпящія отлагательства, уже переданы, обратился снова ко мнѣ и прибавилъ: