Въ залѣ танцовали вѣчно юную, неувядаемую мазурку. Въ нишѣ, задрапированной желтымъ штофомъ, у широкаго полукруглаго окна, стоялъ Ранкевичъ съ городскимъ архитекторомъ Заѣловымъ и, держа его за пуговицу фрака, таинственно съ нимъ бесѣдовалъ, при чемъ его единственный глазъ выражалъ немалое безпокойство.
-- Такъ сѣно, говорите вы, гнилое?-- спрашивалъ Заѣловъ.
-- Да, т.-е., попросту, меня надули -- вся партія оказалась гнилая... Прельстили дешевизной...
-- Н-да... непріятно,-- хитро усмѣхнулся въ свою русую бородку архитекторъ.
-- Не знаю, что и дѣлать... надули въ лучшемъ видѣ.
-- Есть у меня одинъ такой... субъектъ,-- небрежно будто обмолвился Заѣловъ, глядя разсѣянно на танцующихъ и играя кистью тяжелой портьеры.-- Конечно, надо дать процентъ приличный...
Глазъ Ранкевича загорѣлся радостью.
-- Устройте, дорогой,-- шепнулъ онъ торопливо.-- Вы знаете... весною... насчетъ проекта хлѣбныхъ магазиновъ... въ долгу я не останусь.
Скрипачи, напрягая послѣднія силы, старались удержать веселое настроеніе бала до конца; но ихъ усталыя руки съ трудомъ водили по струнамъ.
Бѣлыя, розовыя, желтыя, голубыя воздушныя платья дамъ имѣли уже нѣсколько поблекшій видъ... Полу-растрепанныя прически, утомленные глаза, лѣнивыя, разсѣянныя улыбки... Балъ приходилъ къ концу.