Она была поражена. Обвинения и упреки застыли на губах. Она только повторяла растерянно и недоумевающе:
-- Так как же, а?.. Как же это все было? Так ты скажи, как же это? Пятьсот, говоришь ты, пятьсот! Так и сказал профессор, пятьсот жалованья?.. О, Боже мой!.. Да, ведь, это!.. -- Она смеялась детским коротким смехом.
Он вскользь упомянул об этих деньгах, для него вся сущность была, ведь, не в этом, а в том, что и он приобщится к лику "живых". Он суеверно испугался ее преждевременной радости.
-- Ведь, я же не могу так уверенно... И дело вовсе не в этом. Совсем в другом.
Она не дала ему договорить, затормошила, заласкала, как кошка, как опьяненный ребенок.
-- Ведь у нас никогда, никогда столько денег в руках не бывало... Ты только вникни... Белобрысенький, белобрысенький, уу! Белячек!.
Идущая от разных источников, но все же единая по своему существу радость объединила их, обновленный и помолодевший он отдавался ее жгучим детским ласкам, ее целомудренной чистой страсти.
Все сомнения, все разъедающее веру они прогнали прочь, они поверили, что все сбудется по их желанию. Это была их первая святая брачная ночь за все десятилетие супружества...
На другой день Танечка вела себя очень странно и таинственно.
Молчала, мурлыкая про себя разные напевы, и загадочно улыбалась.