-- Этого не может бить! Это должно так быть! -- внушала она ему страстно и он, ободренный, верил снова....
Иногда по ночам ему снились какие-то сказочные образы и всегда они были с лицом Танечки и толкали его куда-то и громко кричали: иди! Иди! Иди!..
Роли переменились: избалованная Танечка сама потворствовала его капризам, ему приготовлялись особые блюда, все сколько-нибудь раздражающее горло было изгнано из домашнего обихода. Упразднены были всякие сцены, всякие упреки. Танечка обратилась в олицетворенную кротость. Она не только баловала, она одурманивалась сама и кружила мужу голову лестью.
Во время скучных и бесконечных его упражнений она любила сидеть тут же, закрыв глаза и грезить...
Ей грезились большие, сверкающие огнями залы, или переполненные публикой, похожие на темные колодцы, театры. Перед нею двигались толпы оживленных возбужденных людей... Они кричат, аплодируют, зовут: Брусницкий!.. Брусницкий!.. Нет, не Брусницкий, пусть лучше другое имя... Красивее Леопольдов... нет, Онегин... Онегин нельзя... Почему нельзя?.. Пусть лучше Онегин... Красивые, нарядные дамы подносят цветы -- это поклонницы и ревновать к ним даже смешно... Поклонницы... Чем больше их, тем лучше...
Даже недоверчиво настроенная Марья Петровна поддалась, попутно заразилась общим безумием.
-- Чем черт не шутит, -- размышляла она, укладываясь спать после хлопотливого дня... -- Может быть, и в самом деле что-нибудь выйдет из этой полоумной ерунды. Надо только в оба смотреть, денег чтобы они зря не тратили бы, билетец хоть бы один выигрышный купили... Кто знает, бывает же людям счастье -- выигрывают...
А когда, во время упражнения Семена Ивановича, дети, подражая папе, выделывали на разные голоса: аааааа... оооооо... уууууу..., Марья Петровна энергично водворяла их в своей спальне с строгим наказом играть во что угодно, только не в папу.
Самому Семену Ивановичу было хорошо и мучительно трудно. Жизнь его раскололась пополам. Чиновник старался исполнять свои обязанности, но, с внутренней брезгливой дрожью прикасаясь к бумагам, строча доклады, шептал: кандалы, кандалы. Тошнотно стало высокое, неуклюжее, казарменного вида, здание. Гладкие, толстые стены, холодные, точно злобно издевательские, окна. На тротуар напирал своими чугунными колонками брюхатый, кичливый подъезд. Высокая скользкая лестница... приемная. В ней скучающий сонный дежурный... Зеркало в углу... Телефонная будка... Коридор и комнаты, комнаты, комнаты, скучные комнаты... Столы, как эшафоты. Закапанные чернильницы, синие папки. Блестят пуговицы на мундирах надоедливо. Пыльный запах, плотный пыльный запах. Извечный. Запустить бы камнем в проклятые стекла!.. Дзинь!.. В дребезги... И рассыпались бы они по мостовой!.. И в разбитые рамы ворвется безудержно воздух!..
Начальник любил тихого, исполнительного Семена Ивановича, заметил его несколько нервное состояние.