-- Талант... -- проронил Семен Иванович и, весь исполняясь молитвенного умиления, улыбнулся самому этому слову... -- Талант...
-- И вот талант и не талант -- едино... Да... Понимаете, все едино...
В широко раскрытых глазах Семена Ивановича застыл испуг.
-- Ну, вот, как бы вам яснее сказать... Да... Мне так представляется... Да... Что у всех... Да, у всех заложена в груди единая сила самозагорания... Самозаражения... Значит, гореть могут все... Все гореть... Понимаете, но сожигать, по заражать не все... И в этом разница, а внутренне огонь един... Да. Или возьмем вот так: вулкан и в нем клокочет лава, но силы действия и воздействия нет... А только самосгорание -- и это не талант... Да... А вот другое: летят дождем пылающие камни, льется кипящая лава, сжигает своим пламенем... В воздухе -- палящий зной, и далеко гигантским факелом светит гигантский огненный столб... И озаряет ночь и не меркнет в солнечном свете -- это талант... Да!.. Так и люди. Огонь един... Единый самоогонь, понимаете? Это внутреннее -- для себя, гореть в себе... Но это не талант, только гореть!.. Жечь!.. Жечь -- вот знамение таланта. К другим, для других!.. Самоогонь все же един. И я, и все, и каждый, понимаете, каждый... Минута своя у каждого и она святая, неприкосновенная... Да!.. Пейте вино минуты... Любовь и страсть, гражданский подвиг и творчество и экстаз молитвы и жгучесть греха... и все в мире огромное и все ничтожное!.. Огнем оправдано... Пылает самоогонь!.. Рушится ткань материи!..
Они разговаривали в зале, где на сцене только что окончилась репетиция учеников последнего курса. Все разошлись, было темно. На подмостках, слабо освещенных мигающей лампочкой, сторож Антон убирал кулисы.
Тельяри был вспыльчив.
-- Дубиной надо быть, положительно дубиной, иметь ослиное ухо, баранью перепонку, -- кричал он на учеников и теребил свою гриву, топал ногами, стучал кулаком, и на него никто не обижался, его любили за эту страстность отношения.
Когда его крики гулом неслись по помещению школы из внутренних комнат мягкой неслышной походкой в сером суконном платье, появлялась его жена Аглая Сергеевна и приносила мир и тишину. Поблеклая, бледная, она напоминала старинную вышивку. Выцвели розы... Побурела зелень, полиняли краски узора... Но над ними трудились когда-то живые прекрасные руки. Они истлели. А чары души отлетевшей таились в поблеклых тонах... В то время, как муж своим красочным образом упрямо утверждал живучесть прошедшего, она как бы вся говорила: к чему? Зачем? Оно прошло... Оно было прекрасно... Прекрасное не повторяется...
Бледной равнодушной тенью бродила Аглая Сергеевна по классам, по залу, где была выстроена сцена с уродливыми по бокам зелеными кулисами, грубо изображающими лес.
Светлыми, печальными глазами разглядывала она в лорнет учеников и учениц, а при их пении скользящая по ее губам снисходительная улыбка как бы говорила: нет, нет, тогда пелось не так.