-- Поедем, -- говорит она тихо.
-- Что?
-- Едем домой!..
Подошел Ягелло и крепко, по-дружески жмет ледяную руку Семена Ивановича.
-- Не унывайте! Если вам самому маска дала минуту свободы... Да, какое вам дело до остальных? Все равно она ваша, эта минута.
-- Со сцены, со сцены, со сцены, декорацию менять! Господа, прошу! -- гонит суетливый Овчинников, злобно сверкнув глазами на Семена Ивановича.
Они прошли в уборную. Там никого нет. Фауст и Мефистофель вышли. Танечка шепчется с Ягелло. Голос ее раздражительный, срывающийся, его -- мягкий, спокойный, они говорят о Семене Ивановиче. А он у зеркала... Опять у того же зеркала; опять глядится в Демона, и Демон глядится в него. Еще не исчезло возбужденное странное выражение, но в пристальном, расширенном взгляде что-то потухает. Как безнадежно влюбленный, не может он оторваться от мучительно пленительного образа. С острой, сладкой болью, в дикой безвольной муке все глядит да глядит...
-- Самоогонь горел! -- подойдя к нему, сказал тихо Ягелло.
-- Да, но не талант! -- голова Семена Ивановича поникла:
-- Экий вы неблагодарный! Я говорю о личном, о вашем личном переживании. Да. Вы прикоснулись к огненной чаше своими губами. Пусть опалились. Но вы пили жгучий Дионисов напиток. Да... Вы были пьяны им! Она оправдана, ваша минута. Все остальное -- внешность, условность, случайное... оно... оно для вас не важно.