Доведенная до крайне ненормальнаго и непріятнаго положенія, я возвратилась къ прежней идеѣ, отъ которой была отвлечена добронамѣреннымъ, но неудачнымъ совѣтомъ директора Sophien-gtift, я начала распрашивать своихъ немногихъ знакомить, приходившихъ навѣстить больную, нѣтъ ли здѣсь профессора, который бы принималъ не большое число пансіонеровъ и приготовлялъ ихъ подъ непосредственнымъ надзоромъ своимъ, къ вступленію въ одну изъ открытыхъ публичныхъ школъ. Мнѣ указали профессора гимназіи Пуччи, къ которому, послѣ многихъ предварительныхъ переговоровъ, отправилась я: профессоръ и профессорша приняли меня вѣжливо, и даже по нѣмецки радушно.-- Тутъ я встрѣтила въ первый разъ истый типъ нѣмецкаго профессора и его домашней жизни; типъ безкорыстной, положительной честности, но до того сухой и мало сообщительной, что васъ обдаетъ холодомъ, при соприкосновеніи съ нимъ, и котораго вы готовы очень уважать -- но издали... то была ужъ не торговая спекуляція! Во всѣхъ словахъ почтеннаго директора и его умной достойной жены просвѣчивало твердое сознаніе долга и отвѣтственности, они толковали много, и распрашивали обстоятельно, чего я хочу,-- но ничего не обѣщали. Подумаемъ, сказали они мнѣ. Многознаменательное слово, дѣйствительно изображающее духъ народный,-- къ несчастію оно не входитъ въ элементъ нашего народнаго характера.-- Мы рѣшаемся сначала, а думаемъ потомъ, и предаваясь силѣ перваго впечатлѣнія, рѣшительно идемъ наперекоръ мудраго правила Таллейрана "gardez-vous de la premiere impression", отъ того, я думаю, ни одинъ народъ не способенъ на такія великія дѣла, и великолѣпныя глупости и увлеченія, какъ мы русскіе.
Какъ бы то ни было, еще цѣлую недѣлю достойные профессоръ я профессорша Пуччи обдумывали, а я еще цѣлую недѣлю бѣдствовала, и подъ рукой сбирала новыя свѣдѣнія; наконецъ, мнѣ объявлена была резолюція: " сожалѣемъ но имѣя уже комплектъ пяти пансіонеровъ, мы не можемъ взять на совѣсть обязанности къ шестому, который и по возрасту своему много отсталъ отъ первыхъ!" Отвѣтъ столько же почтенный, какъ я пріятный для меня, потому что, не смотря на совершенное уваженіе, я не могла симпатизировать съ холодными, "внушительными" фигурами, и уже имѣла въ виду другое.
Прямо отъ Пуччи, отправилась я къ профессору Требсту, директору реальной школы, тому самому, къ которому неблагопріятное стеченіе обстоятельствъ препятствовало мнѣ обратиться до сихъ поръ, не смотря на первоначальное желаніе мое.
Въ солнечный сентябрьскій день, вошла я черезъ садовую дверь въ прекрасный садикъ съ тѣнистыми бесѣдками, чудными осенними сантифольными розами и роскошными кустами махровыхъ георгинъ.-- Изъ сада прямой входъ велъ въ маленькій, уютный домикъ, выглядывающій изъ за виноградныхъ лозъ, словно красивая театральная декорація пастушеской сцены! Меня встрѣтила хозяйка, женщина среднихъ лѣтъ, свѣжей, пріятной наружности, съ такой привѣтливой, милой улыбкой, съ такимъ добрымъ, открытымъ взглядомъ, что отъ него становится тепло на душѣ,-- и мнѣ захотѣлось, пожавъ протянутую ею руку, сказать: "полюбите меня, какъ я полюбила васъ, будьте мнѣ другомъ." -- Скоро пришелъ и профессоръ: -- вообразите себѣ полное осуществленіе человp 3;ка въ ученомъ, да еще въ германскомъ ученомъ, а это двойная заслуга!!... нѣсколько преждевременныя сѣдины, слѣды упорнаго и разумнаго труда, украшали его высокое чело, съ печатью мысли и таланта. Дышащее добротой и спокойствіемъ лицо его, свѣтлый взоръ, ясно говорили, что предъ вами находится существо, способное, по опредѣленію Бѣлинскаго, равно понять и интересы человѣчества, и лепетъ младенца, и радостную улыбку юноши, и глубокое страданіе, и чистое наслажденіе, и тоску сомнѣнія, и примиреніе вѣрующаго.-- Я увѣрена, что если кому изъ моихъ читателей когда нибудь удастся узнать поближе профессора,
онъ не улыбнется, вспомнивъ о моемъ восторженномъ описаніи, а скорѣе скажетъ вмѣстѣ со мною: "велика и благородна Германія, на почвѣ которой почти въ безвѣстности зрѣютъ такія личности, тихо дѣлающія свое дѣло, подготовляющія отечеству цѣлыя поколѣнія нравственныхъ сыновъ.
Профессоръ Требстъ провелъ около семи лучшихъ лѣтъ своей жизни въ Москвѣ и подъ Москвой, при дѣтяхъ одного богатаго и образованнаго русскаго семейства. Кончивъ воспитаніе мальчика и двухъ дѣвицъ ему порученныхъ, онъ, не смотря на давнюю разлуку, остается другомъ своихъ бывшихъ учениковъ и поддерживаетъ съ ними дружескую переписку. Въ лицѣ матери этого семейства и ея дочерей, онъ научился цѣнить и понимать русскую мать и женщину. Онъ имѣлъ случай узнать только самую блестящую, привлекательную и почтенную сторону высшихъ слоевъ московскаго общества. Черты русской привѣтливости, задушевной простоты обращенія, оказали на него такое благодатное вліяніе, что онъ усвоилъ ихъ себѣ. Русскому салону обязанъ Требстъ той непринужденной вѣжливостію, любезностію и достоинствомъ хорошихъ манеръ, которыми отличается у насъ человѣкъ порядочнаго круга, и которыя, къ сожалѣнію рѣдко встрѣчаются между его соотечественниками, особливо собратіями учеными. Достойно замѣчанія, какъ счастливо устроенная организація дополняется и совершенствуется, принимая въ себя элементъ чужой народности, но сохраняя при этомъ полную самобытность; тогда какъ посредственность тѣмъ-же процессомъ уничтожается совершенно и, неудачно подражая чужому, лишается своихъ національныхъ особенностей.
Требстъ воспользовался долгимъ пребываніемъ въ Россіи, чтобъ изучить ея нравы, обычаи, языкъ, котораго духомъ онъ овладѣлъ очень удачно, перевода съ отчетливостію и талантомъ: Горе отъ ума, и многія изъ сочиненій Пушкина и Гоголя.
Стосковавшись но родинѣ, изъ Россіи онъ возвратился взглянуть на свой родимый Веймаръ; потомъ семейныя связи приковали его навсегда къ отечеству, но онъ сохранилъ, вмѣстѣ съ воспоминаніемъ о Россіи, живой интересъ къ ея великимъ судьбамъ и симпатію ко всѣмъ русскимъ, также какъ и вѣру въ ихъ природныя способности.
Понятно, что при такихъ условіяхъ, онъ охотно принялъ на себя воспитаніе маленькаго русскаго. Къ тому же случилось, что именно въ это время онъ желалъ взять пансіонера, который могъ бы раздѣлять уроки съ сыномъ его; и такъ противъ обыкновенія, дѣло "обдумывали" недолго. На другой же день послѣ моего перваго знакомства съ обитателями милаго домика, ной сынъ сдѣлался въ дѣйствительности, а не въ программѣ, членомъ превосходнаго семейства, состоящаго изъ супруговъ Требстовъ, одного воспитанника, порученнаго Требсту умирающею матерью и единственнаго профессорскаго сына -- ровесника моему Митѣ.
Оба мальчика полюбили другъ друга, и скоро стали неразлучными товарищами.