(Случай).
...Вавиловна, бормоча молитвы, собрала въ желѣзный ящикъ огарки восковыхъ свѣчей, поправила свѣтильню въ паникадилѣ у Николая Чудотворца, положила нѣсколько земныхъ поклоновъ передъ иконой "Утоли моя печали", и все вздыхая, все приговаривая молитвенныя слова, хотѣла уже запереть часовню...
Порогъ переступилъ оборванный, невысокаго роста и заморенаго вида подростокъ лѣтъ пятнадцати, блѣдный, некрасивый, съ большими выпуклыми сѣрыми глазами и русыми вихрастыми волосами.
-- Ишь позжин у какую выбралъ,-- проворчала Вавиловна, однако посторонилась, чтобы дать дорогу вошедшему,-- прости мя грѣшную, Господи, Царица небесная, Матушка!...
-- Бабушка, нельзя ли хлѣбца?...-- робко и сконфуженно пробормоталъ оборванецъ.
-- Съ Богомъ, съ Богомъ, съ Богомъ... Богъ подастъ. Самой на прокормленіе не ахти хватаетъ... Прости мя, господи, грѣшную рабу твою, Матушка Царица Небесная!... Лодырь!-- разсердилась Вавиловна.
Мальчикъ повернулъ къ выходу.
-- Постой,-- окликнула его старуха,-- да стой, лодырь экій! Пойдемъ въ келью -- накормлю... Ну, чего бѣльмы уставилъ? Пойдемъ, говорятъ,-- приглашала Вавиловна, задвигая засовомъ дверь часовни.
Часовня была каменная, просторная, съ высокими полукруглыми окнами и свѣтлымъ, хотя тѣснымъ помѣщеніемъ для сторожихи.
Келья, какъ величала свой уголъ Вавиловна,-- содержалась ею опрятно и порядливо. Около чугунной печурки, замѣняющей и плиту, зачастую невыносимо дымящей, ровной кучкой были сложены дрова; вычищенный самоваръ и мѣдный кофейникъ, стоя на безупречной чистоты некрашенномъ столѣ, ослѣпляли своимъ блескомъ; узкая кровать, отъ пышной перины и многочисленныхъ подушекъ, имѣла важный, внушительный видъ и только неопрятныя темныя пятна, съ признаками плѣсени на стѣнѣ и въ углахъ, нарушали уютность кельи.