Онъ весь застылъ; онъ чувствовалъ, что умираетъ... Вдругъ что-то подняло его съ земли и повлекло туда, наверхъ къ собору... Зачѣмъ? Онъ самъ не зналъ; но было такъ нужно, и онъ шелъ спотыкаясь, рискуя каждую минуту упасть отъ волненія и страха.
Онъ дошелъ и остановился, въ недоумѣніи, передъ массивными входными дверями собора...
Онъ смотрѣлъ на эти двери и на бѣлыя стѣны и на золоченыя главы и не могъ понять: зачѣмъ онъ здѣсь?... и ждалъ чего-то, мучительно ждалъ...
Сырой сентябрьскій воздухъ, пробираясь въ широкіе рукава рубахя, заставлялъ вздрагивать плечи, дрожь пробѣгала по всему тѣлу, но онъ не чувствовалъ холода, палимый внутреннимъ, сжигающимъ его огнемъ.
Луна пропала, близился блѣдный осенній разсвѣтъ. И рѣчка, и песокъ, и бѣгай соборъ, и жалкій мальчикъ, у дверей храма, одѣлись легкой сѣрой дымкой тумана.
А онъ все стоялъ, все ждалъ чего-то, этотъ жалкій мальчикъ...
Можетъ быть, онъ вѣрилъ въ силу чуда... можетъ быть, думалъ, что распахнутся эти тяжелыя двери, и Богъ, живущій за нами, явится передъ нимъ?... Но двери не отворялись, а Богъ недоступный, непонятный для него, грозный и карающій, наполнялъ еще большею тревогою сердце...
Его потянуло опять назадъ, къ рѣкѣ; но почему-то онъ не пошелъ прямо, а сталъ огибать соборъ. Онъ двигался медленно, вяло волоча ноги... вдругъ онъ вскрикнулъ и весь задрожалъ: у иконы, вдѣланной въ наружную стѣну, висѣла небольшая мѣдная кружка.
Въ одну минуту онъ очутился возлѣ нея и, полной пригоршней вытащивъ изъ кармана деньги, сталъ опускать монету за монетой... Онъ опускалъ ихъ въ узкую темную щель, съ безумной дикой радостью, и плакалъ, и приговаривалъ, захлебываясь отъ слезъ:
-- Нѣту, бабушка, не хотѣлъ... Ей Богу не хотѣлъ!