Когда звякнула послѣдняя монета, онъ поднялъ кверху блѣдное лицо, и осѣнивъ себя крестомъ, сталъ глядѣть куда-то далеко далеко, дальше собора, рѣчки, и ската, и занимающейся въ небѣ зари... Онъ созерцалъ,-- этотъ полуребенокъ, полузвѣрь -- онъ отдавалъ во власть чему-то сильному, великому свою истерзанную душу, онъ смутно чувствовалъ Бога, не понимая этого самъ...
Грубые человѣческіе голоса вывели его изъ божественнаго оцѣпенѣнія: о чемъ-то спорили, гремѣли ключами...
Онъ испуганно спустился къ рѣчкѣ... онъ оглянулся еще разъ на соборъ, на городъ, какъ бы спрашивая ихъ о чемъ-то или прощаясь съ ними, и бросился бѣжать...
Съ высоты бѣлой колокольни грянулъ ударъ колокола, загудѣлъ и разнесся въ воздухѣ... другой ударъ... третій... Звонили къ заутрени.
Солнце, спрятанное въ тучѣ, возвѣщало о мглистомъ, ненастномъ днѣ. Рѣчка слегка вздулась въ ожиданіи дождя и ея свинцовыя волны пѣнились у береговъ.
Мощно гудѣлъ колоколъ, призывая къ молитвѣ, разносясь далеко въ пространствѣ и своимъ торжественнымъ, мѣрнымъ звонокъ точно гналъ все дальше и дальше отъ города растрепанное, никому не дорогое, никому не нужное созданіе, съ жалкимъ обликомъ человѣка... А онъ все бѣжалъ... бѣжалъ... бѣжалъ..
Н. Анненкова-Бернардъ.
"Русская Мысль", No 4, 1900