-- Однако, вы мучаете моего бѣднаго друга, дайте же ему поѣсть, наконецъ,-- замѣтилъ я не безъ злобы.
Она засмѣялась.
-- Да развѣ это мученье?... Впрочемъ, онъ самъ меня такъ пріучилъ, самъ и виноватъ, никто другой!
-- Конечно, конечно,-- смущенно пробормоталъ Иванъ Сергѣевичъ.-- Не суйся ты, братъ, въ чужой монастырь со своимъ уставомъ.
Его отвѣтъ разозлилъ меня еще больше. И захотѣлось мнѣ вдругъ отстоять какое-то будто бы мое неотъемлемое право. Съ задоромъ глупаго мальчишки бросился я къ ней, выхватилъ изъ рукъ недоумѣвающаго Ивана Сергѣевича вазу съ конфетами, запнулся за стулъ, ваза грохнулась объ полъ и разбилась.
Она громко хохотала. Я былъ уничтоженъ совсѣмъ. Иванъ Сергѣевичъ явился на выручку.
-- Ничего, не смущайся, это, говорятъ, добрый знакъ.
-- Къ счастью!-- откликнулась она.-- Во всякомъ случаѣ это знакъ, чтобы мы ушли отсюда,-- надо убрать. Пойдемте опять на старое пепелище.
Гостиная со своимъ зеленоватымъ свѣтомъ отъ фонаря и бѣлымъ бюстомъ профессора на общемъ темномъ фонѣ показалась мнѣ на этотъ разъ необыкновенно уютной и располагающей къ нѣгѣ, а чувство, похожее на ревность, не переставало точить сердце.
Я подошелъ къ круглому столу, на которомъ лежали альбомы, тутъ же было брошено нѣсколько книгъ, и среди нихъ, въ великолѣпномъ переплетѣ съ вытѣсненнымъ золотыми буквами заглавіемъ "Дневникъ Башкирцевой" на французскомъ языкѣ.