-- А вы эту барыню въ почетѣ держите?-- замѣтилъ я, разсматривая приложенный къ изданію портретъ.
-- Это мое евангеліе,-- строго проговорила она.
-- Вотъ какъ!... Впрочемъ, кто-то въ свое время посовѣтовалъ даже всѣмъ женщинамъ запастись этимъ евангеліемъ.
-- Это вовсе не потому,-- возразила она съ запальчивостью.-- Мнѣ никто не указъ... Я нахожу въ этой книгѣ отголосокъ моей собственной души, протестующей противъ всего будничнаго. Въ этой книгѣ женщина съ поражающей смѣлостью раскрываетъ передъ цѣлымъ міромъ язвы своего больного, измученнаго ума и сердца, даетъ такую психологію, какую не могутъ дать легіоны авторовъ романистовъ.
Она говорила такъ, какъ актрисы произносятъ на сценѣ обличительные монологи, наблюдая за собой и сама себя заслушиваясь. Духъ противорѣчія упрямо заработалъ въ моемъ мозгу. Мнѣ захотѣлось подразнить ее.
-- Все это прекрасно, я съ вами, пожалуй, согласенъ: "язвы больного ума и сердца"... Но, какъ мнѣ кажется, задача всякой настольной книги должна быть нѣсколько иная. Подобная книга должна успокоивать, а не раздражать нервы, трезво направлять умъ и поучать.
-- А развѣ эта васъ не учитъ?
-- Чему?
-- Какъ чему? Открываетъ самые завѣтные тайники женской души, даетъ вѣру въ женскій умъ, въ силу подняться высоко надъ зауряднымъ общимъ уровнемъ... Она, эта измученная, неудовлетворенная жизнью жертва, заставила содрогнуться міръ, повѣдавъ ему о своей внутренней жизни!... Лучшіе умы задумались надъ психологіей этой души и имя автора прогремѣло изъ края въ край. Это почему же, почему?
Иванъ Сергѣевичъ глядѣлъ на нее съ нескрываемымъ восторгомъ, всѣмъ своимъ видомъ какъ бы безмолвно соглашаясь съ нею.