Прошло три мѣсяца. Сердитый ноябрьскій день глядѣлъ въ окна моего кабинета; мелкій дождь уныло барабанилъ по стеклу; въ каминѣ трещалъ уголь... Я работалъ у письменнаго стола. Настроеніе было самое петербургское, сумрачное и желчное, работа не клеилась. Позвонили въ передней. День и часъ были не пріемные, и я спокойно продолжалъ свою работу. Въ кабинетъ вошелъ лакей.
-- Баринъ, тамъ барышня... едакая жалкая... Я сказалъ, чтобы завтра въ пріемъ пришла -- не согласна... Ужъ такъ проситъ, такъ проситъ убѣдительно.
-- Скажи, что я занятъ, не могу.
-- Ужъ такъ проситъ, такъ проситъ... экстренно даже проситъ...
Меня разсмѣшилъ этотъ своеобразный оборотъ рѣчи, и я велѣлъ принять "жалкую барышню".
Я вышелъ въ пріемную. Въ бросившейся ко мнѣ блѣдной женщинѣ я едва могъ признать Катюшу.
-- Я... я къ вамъ,-- захлебывалась отъ слезъ,-- ее... моей богини... больше нѣтъ.
Изъ ея отрывистыхъ, прерываемыхъ рыданіями, словъ я узналъ, что тѣло "богини" находится въ часовнѣ, противъ вокзала и завтра похороны, что умерла она спокойно, все время была на ногахъ и только три послѣднихъ дня провела въ постели. Мужъ не пріѣхалъ, просилъ привезти тѣло.
Я не могъ видѣть слезъ бѣдной осиротѣлой Катюши, не въ силахъ былъ разспрашивать о подробностяхъ. Я былъ доволенъ, когда она ушла, и я остался одинъ съ моими думами, съ моими воспоминаніями.
Утромъ я направился въ часовню. Всю ночь шелъ дождь, не переставая. Сѣрое небо, мглистый воздухъ, сѣрая слякоть подъ ногами и на душѣ тоже сѣро, мглисто, уныло.