См. также автограф Анненского, сохраненный Е. М. Мухиной и датированный ее рукой 1908 г.: "С большим наслаждением прочитал я Also sprach Zarathustra и сделал ряд выписок. Должно быть есть что-то родственное между Ницше и Бёклином, в них обоих что-то захватывающее дух, как восхождение на гору или смена высей и пропастей. Вероятно, недаром Базель был ареной деятельности Ницше и родиной Бёклина" (РГАЛИ. Ф. 6. Оп. 2. No 5, Л. 66),
7 Интеллектуалам, обделенным силой воли и заменяющим мечту упорством желания (фр.).
180. А. Н. Анненской
Царское Село, 16.12.1908
16 дек. 1908
Дорогая сестрица,
Я прочитал отменно скучное произведение Леонида Андреева "Черные маски"1.
По-моему, объяснить какое-нибудь литературное произведение можно, лишь определив его композицию, т<о> е<стъ> замысел автора, его ближайшую цель.
Цель у Л. Андреева была, как мне кажется, не столько литературная, сколь феерическая, театральная. Некогда драматург задавался мыслью учить своих сограждан, через посредство лицедеев, которых звали тогда "техниками Диониса"2, т<о> е<сть> ремесленниками искусства. Трагик учил истинному смыслу мифов, как теперь катехизатор учит детей понимать молитвы и заповеди. Когда миновала пора творчества, выдвинулись актеры -- век творчества сменился веком интерпретации. Современник Аристотеля3, актер Полос4 так высоко ставил свое искусство, что, когда ему надо было изобразить глубокое страдание и заразить зрителей волнением при виде чужой скорби, он принес на сцену урну с пеплом собственного сына, и никогда, конечно, рыдание не было таким непосредственным -- среди праздничной толпы. Но в наше время, для Леонида Андреева, драма от трагиков и даже лицедеев перешла и уже давно -- еще ниже, в руки декораторов, бутафоров, Мейерхольдов 5... И это не случайность -- в этом проявилась эволюция театра и театрального искусства и, может быть, обещающая в будущем небывалый блеск и даже умственное наслаждение. Л. Андреев, по-моему, искал сценических эффектов -- прежде всего.
Улыбающееся сумасшествие герцога, которое началось в нем гораздо ранее, чем он видит масок, -- его объективированная Андреевым галлюцинация и мука -- в литературном отношении продолжает черствое, рационалистическое, гелертерское сумасшествие автора "Записок"6. Там -- не имелось в виду декоратора, и потому можно было ограничиться развитием символа "решетки", сумасшествием, возникшим на почве идеи побега, сумасшествия, экзальтированного тайным пороком. Здесь, в "Масках", надо было удовлетворить фигурантов, дать заработок театральным плотникам, а, главное, окрылить фантазию "товарища-мейерхольда". Были времена, когда Фидий7 был только банаусос, т<о> е<сть> ремесленник с ремешком на лбу -- Фидий! Теперь ремесло отыгрывается на Станиславских8 и мейерхольдах; теория "трех единств" отвергнута, чтоб уступить место теории "трех стен".