Смоленской губ., почт<овая> ст<анция> Волочек, с. Каменец.
Ольге Петровне Хмара-Барщевской
с. Каменец
17 Января 1917 г.
Глубокоуважаемый, дорогой, милый Василий Васильевич!
Простите, ради Бога, за фамильярность второго и третьего эпитетов, но они вырвались у меня непроизвольно "от избытка сердца"... Я полна такой благодарности к Вам, что плакать хочется от счастья! Ведь Вы, именно Вы поняли, почувствовали мое страдание за безгласного моего друга Ин. Федоровича и дали выход моей за него скорби и так бережно, так деликатно заключили неотшлифованный камень моей души в редкую оправу Ваших золотых слов... Ведь это, действительно "золотые слова": "идейная тяжба"... "аромат поэтической филологии"... "факсимиле души поэта"...
Эти Ваши слова служат как бы яркими огнями бессонных маяков, оберегающих затерянные суда в туманные и бурные ночи и вливающих бодрость в смятенные сердца людей... Вы помогли мне выйти из затишной мертвой бухты, но Вы уже и светите мне... И мне не страшно... Я предчувствую, как обрушится на меня г. Зелинский, задетый в своем самолюбии, самоуверенный во всеоружии своего профессорского знания и опыта, как он закидает меня научными опровержениями... но чувство нравственного удовлетворения при сознании, что Вы помогли мне "ударить в набат"<,> все же останется при мне. И надо думать, что при дальнейшем редактировании г. Зелинский посчитается с Вашим авторитетным мнением, что "в примечаниях следовало восстановить полностью слова самого Ин. Фед. Анненского", равно как признает необходимым осторожнее обращаться с "факсимиле" души поэта.
Я прочитала Вашу статью "Переводчик и издатель" вчера глубокой ночью, и безумная радость охватила меня... Я жадно читала, вновь и вновь перечитывала каждое Ваше слово... За окном моей спальни свистела метель, и старый парк как-то гудел и содрогался под ударами ветра... а в душе моей цвела белая сирень;> и аромат ее пьянил меня: Василий Васильевич, сам Розанов заступается за дорогую мне память Ин. Фед.! Какое счастье! Мне хотелось тотчас написать Вам, но остановила мысль: письмо вышло бы слишком "вне рамок", и мне больно было бы представить себе потом:
"А вдруг он усмехнулся, читая?"
Позвольте мне от всего сердца пожать Вашу руку, так великодушно поддержавшую меня и еще раз повторить, как я бесконечно Вам благодарна: ведь Вы оживили мою душу!