Равно и я когда притек ко брегу, туда, где осоляются им воды Тибра; тень бо; и се!; днесь крыле и т<ому> п<одобное>.
Но почему-то рядом не задолго, наросль, воление -- слова странные, но ничего общего с церковным языком не имеющие.
Пишет г. М. Б. не стихами и не обычной прозой, а бесконечным ямбом, с неопределенными делениями, вроде того, как Максим Горький, когда этот писатель хочет изобразить лирический подъем (напр<имер>, в "Человеке").
Взлетать, я мню, на быстрых крыльях, оперенных // желанием великим вслед тому, // кто и надежду... и т<ак> д<алее>.
Во всяком случае в переводчике виден человек, хорошо изучивший текст. Это видно хотя бы из начала 4-й песни.
Стихотворный перевод г. Саломона без рифм понравился мне точностью и изяществом тона, правда, несколько мягкого для Данте, и простотой языка, которую переводчик приобретает иногда, впрочем, отказавшись от его колоритности (ср<авни> начало 9-й песни).
Песни от 10-21 переведены г. Федоровым. У него менее слогов, чем в подлиннике (в строке 8 или 9 слогов, а у Данте 11, не считая элидированных) -- и он выбрал мало подходящий размер амфибрахий. Уже одно уменьшение числа слогов грозит точности и ясности передачи. И действительно: стоит прочитать хотя бы описание Траянова барельефа (Песня 10-ая, стр<оки> 70 слл.), чтобы убедиться в том, как сокращает г. Федоров Данте и вместе с тем его обесцвечивает.
Вот образчик перевода г. Федорова:
Ужели не знаете: черви
Ведь мы, рождены для того,