...Упорно проводя... две линии -- работу в демократии и поддержку всякого общественного начинания и движения, поскольку воплощались в них "высокие идеалы", -- шел Н. Ф. своей дорогой. Он встретил и пережил вторую зарю освобождения и, -- так же, как и тогда, в 60-х годах, -- ее потухание, страшную и еще не изжитую реакцию, все страдания, с ней сопряженные... Второй раз видеть высочайший подъем и стремительное падение... На его глазах стерлись краски движения шестидесятников, на его глазах был парализован самый крупный вождь демократии первой освободительной эпохи, Чернышевский. Но сам Н. Ф. был тогда молод, перед ним расстилалась вся жизнь, широкая, полная надежд и упований... А потом? Что думал он, уже старик, на другой день после 17 октября, когда появились зловещие признаки разложения внутри и натиска снаружи?... Его дальнейшая позиция известна. Член народно-социалистической партии, один из самых деятельных редакторов "Русского Богатства", член целого ряда научных обществ, он ни на одну минуту, до самой своей смерти не сходил с общественной арены, не тушил беспечно своего огня, не опускал устало знамени, поднятого им с юных лет и стойко пронесенного через всю жизнь. Реакция пробегает мимо таких людей кристальной принципиальной чистоты и твердости: она может только наносить им чисто физические удары, еще более подчеркивая их моральную высоту. Терпеливый к инакомыслящим, мягкий и человечный, Ник. Фед. становился резким и нетерпеливым, когда шла речь о реакционных актах и течениях, в каких бы лагерях ни свивали они свои гнезда. Теперь он ушел. Над гробом его, в сочувствии семье его, снова сплотились все направления демократической и либеральной интеллигенции. И мертвый он соединил их всех в одном чувстве, он снова указал, что рядом с рознью есть что-то общее, бесконечно дорогое, связующее и умиротворяющее...

"Современный Mиp", август. Статья Вл. Кранихфельда.

Кранихфельд Владимир Павлович (1865 - 1918) - литературный критик, публицист.

... Я имел счастье близко знать Николая Федоровича и часто встречаться с ним в разных общественных собраниях. В частности, в нескольких литературных организациях, где он был председателем, мне приходилось нести обязанности секретаря. Я видел его в самых разнообразных положениях, в самые разнообразные моменты его кипучей общественной деятельности, видел его больным, видел его с распухшим лицом от полицейского удара на Казанской площади, где он вступился за избиваемую молодежь, видел в изгнании... Когда он не волновался, не кипел, не заражал своим искренним пафосом слушателей, он сверкал остроумием, увлекая собеседников оригинальностью и глубиною своей мысли. Но тоскующим или даже просто апатичным мне видеть его ни разу не привелось.

Он поражал своей несокрушимой энергией и бодростью даже в последнее годы, когда врачи с тревогой следили за прогрессирующей болезнью его переутомленного сердца и настойчиво рекомендовали ему воздерживаться от общественной деятельности вообще и от публичных выступлений в особенности. Но ни требования врачей, ни уговоры родных и близких не в силах были удержать Анненского.

Кажется, не было в Петербурге ни одной беспартийной общественной организации, которая не старалась бы привлечь его к себе, высоко ценя в нем его выдающиеся организаторские способности, крупную интеллектуальную силу и первостепенный ораторский талант. Его приглашали всюду, потому что всюду и всем он был нужен. И он охотно шел на эти зовы и втягивался в волнующую общественную деятельность, которая вполне отвечала его темпераменту и склонностям. Отдавая свою душу делу, он сам становился душою последнего, нимало не тяготясь в то же время и ролью чернорабочего в нем.

Статистик, создавший себе в этой области крупное имя; экономист с солидной подготовкой; журналист с большим опытом, темпераментом и талантом, -- он постепенно весь ушел в общественную деятельность, забросив ради нее всякую иную, кроме редакционной, работу. И кажется, что именно здесь, в захватывающей, волнующей, требующей постоянного нервного напряжения общественной деятельности, он и нашел, наконец, свое истинное призвание. Это она отравила его больное сердце и ускорила его смерть, но в ней же зато он сумел развернуть все богатство своих недюжинных сил и обнаружить всю красоту своей обаятельной личности.

Как деятельному члену президиума и часто председателю разных обществ, Анненскому приходилось иметь дело с сотнями людей разных положений, профессий и взглядов. И первое, что подкупало в нем при его сношениях с этой массой разношерстного народа, это -- изумительный такт.

Всегда приветливый, ровный, остроумной шуткой он сглаживал по чужой вине возникающие шероховатости, как будто боясь показать кому-нибудь свое интеллектуальное и моральное превосходство. В деловых сношениях с ним и даже в его публичных речах, в которых он всегда ограничивал себя строго определенной темой, из рамок которой не выходил, трудно было угадать в нем человека с такой богатой эрудицией, какою он на самом деле обладал. Он точно умышленно прятал ее, чтобы не подавлять ею своих собеседников, и только при частых встречах с ним можно было убедиться в разносторонности его интересов и знаний. В нем не было ничего показного. Он много знал, много делал, но, с полной благожелательностью встречая всех обращавшихся к нему, не навязывал им ничего сверх требуемой меры. И все, не исключая даже детей, при первой же встрече с Анненским, чувствовали себя легко и свободно и не испытывали тщеславного желания встать на ходули, чтобы подняться до него.

К человеческим недостаткам Анненский относился с редкой терпимостью. Он мог более или менее добродушно сострить по поводу той или иной слабости, и только. Но надо было дойти до большой степени падения, чтобы заставить его окончательно отвернуться. Как мудрец, он хорошо знал непрочность человеческих добродетелей и, как радостный светоч, он щедро разбрасывал лучи своего благоволения на всех, имевших в нем надобность.