Мойша лежалъ неподвижно, съ закрытыми глазами и прерывисто дышалъ. Возлѣ него сидѣла кабатчица и прикладывала ему къ головѣ компрессы.
Беркинъ остановился у дверей и съ минуту внимательно глядѣлъ на больного.
Онъ видѣлъ Мойшу въ первый разъ. Передъ нимъ былъ маленькій, худенькій человѣчекъ съ измученнымъ лицомъ, истощеннымъ трудомъ и заботами. Но этотъ человѣчекъ жилъ, хотѣлъ жить, и даже мечталъ о счастьѣ. Тридцать два года прожилъ онъ на свѣтѣ -- и вся эта жизнь была непрерывной цѣпью лишеній, нужды и горя, медленной смертью. Медленно умиралъ человѣчекъ отъ голода и лишеній, отъ непосильнаго труда и борьбы. И вотъ упала клѣтка кирпича и ускорила конецъ, сразу закончила медленное дѣло нищенски-трудовой жизни.
Беркинъ не отличался особенною чувствительностью. Свое сто-тысячное состояніе онъ, правда, заработалъ "честнымъ трудомъ": онъ никого не убилъ, никого не ограбилъ, какъ грабятъ разбойники на большой дорогѣ, не совершилъ ни одного уголовнаго преступленія.
Тѣмъ не менѣе, много и много рублей изъ его состоянія было пропитано слезами и кровавымъ потомъ голодныхъ и несчастныхъ бѣдняковъ. Онъ былъ человѣкъ умный и свободомыслящій. Людей онъ мало боялся, Бога -- еще меньше.
Но теперь, увидя передъ собою этого маленькаго худенькаго человѣчка, который передъ его глазами такъ покорно и робко умиралъ,-- онъ почувствовалъ какое-то смущеніе. Въ глубинѣ его души что-то дрогнуло и изъ груди вырвался подавленный вздохъ.
-- Есть у него... кто-нибудь?-- спросилъ онъ полушепотомъ Шмерля.
-- Какъ же! жена и трое дѣтей!
Беркинъ печально покачалъ головой, вздохнулъ, затѣмъ досталъ изъ кармана бумажникъ, вынулъ оттуда пяти-рублевую бумажку и подалъ Шмерлу.
-- На... пока... Вѣроятно, понадобится. Лѣкарства, докторъ... Вообще, что понадобится...