-- Пойдемте! Пойдемте скорѣе! Можетъ быть, мы его еще застанемъ въ живыхъ!
Когда Сора съ дѣтьми, въ сопровожденіи Якова и Яхны, пришли въ кабакъ, тамъ не слышно было ни криковъ, ни плача. Мойша лежалъ съ полуоткрытыми мутными и закатившимися глазами, храпѣлъ, какъ спящій, съ присвистомъ, и медленно ритмически подымалъ и опускалъ руку. Въ комнатѣ сидѣли молча съ поникшими головами мать Мойши и отецъ Соры, Шмуэль. Старикъ и старуха, бѣдные и жалкіе, перенесшіе въ своей жизни столько горя, лишеній и страданій, казалось уже начали приспособляться къ новому несчастью, подставили уже безропотно свои натруженныя спины...
Сора съ малюткой на рукахъ, въ сопровожденіи обоихъ мальчиковъ, за которыми шли Яковъ и Яхна, робко и боязливо зашла въ комнату и спросила полушепотомъ:
-- Ну, что?
-- Боже милосердный, да смилуется!..-- отвѣтила убитымъ голосомъ мать.
-- Кажется заснулъ немного...-- прибавилъ Шмуэль.
-- Онъ раньше бредилъ. Хорошій признакъ,-- прибавила, подойдя, кабатчица.
Мальчики стояли прижавшись къ Сорѣ и испуганно смотрѣли на отца. Младшій всхлипнулъ и проговорилъ протяжно: "Ta-ате!" Но старшій, серьезный и суровый, дернулъ его за рукавъ, чтобъ онъ молчалъ.
Сора подошла ближе къ Мойшѣ, заглянула ему въ лицо и, повернувшись къ Яхнѣ, проговорила:
-- Хорошо, Яхнинка?