Она дрожала всѣмъ тѣломъ. Быстрымъ взоромъ окинула она кабакъ и, замѣтивъ свою мать, спящую на скамейкѣ, тихо, на ципочкахъ, подошла къ стойкѣ и спросила Ханку шепотомъ, мотнувъ головой въ сторону матери:
-- Выпила она?
Ея голосъ былъ сиплый, надтреснутый... По всему видно было, что этой несчастной слѣдовало бы быть не въ кабакѣ, а въ больницѣ...
-- Сотую выпила...-- отвѣтила Ханка и, замѣтивъ теперь только, что Акулина спитъ, добавила недовольнымъ тономъ:
-- Гляди! Она совсѣмъ развалилась, какъ барыня, спать!
-- Ханечка, не рушь ее!-- произнесла Глашка торопливо и жалобно и подошла тихо, крадучись, къ матери. Нѣсколько минутъ смотрѣла она на нее въ упоръ помутившимися глазами и дрожа всѣмъ тѣломъ, потомъ она тихо, съ величайшей осторожностью, попробовала засунуть ей руку за пазуху -- не идетъ. Поискала она кармана -- не нашла: мать лежала именно на томъ боку, гдѣ карманъ. Нашла она небольшую торбочку, но въ ней оказалось лишь немного соли и какая-то тряпочка. Наконецъ, послѣ долгаго обшариванія, Глашка нашла конецъ платка, завязанный узелкомъ. Вся вздрагивая, начала она и руками и зубами крайне нетерпѣливо развязывать узелокъ, бормоча: "Окаянная!.. Ишь, окаянная!.." Но вдругъ на плечи Глашки опустился со всего розмаха Акулининъ кулакъ.
-- Шку-ура-аІ! Не рушь! Думаешь -- сплю, все слышу! прохрипѣла Акулина, не подымаясь и еле разжимая свои свиные глазки.
Глашка нервно вскрикнула и отскочила.
-- Пррроклятая! закричала она.-- Стащила вчера мою юбку, чтобъ тебя разорвало!
Акулина приподнялась, взяла въ руки палку, которая возлѣ нея стояла, и пригрозила Глашкѣ: