-- Какая тамъ кухарка! Она у него "все"... сказала, двусмысленно улыбаясь, Ханка.
IV.
Дверь медленно открылась, и въ кабакъ тихо вкатился какой-то куль тряпокъ. Это была женщина лѣтъ 60-ти, невысокая, толстая, съ круглымъ, краснымъ, лоснящимся лицомъ и широкимъ ртомъ. Глазъ почти не видно было: они заплыли жиромъ и казались двумя щелками. Одѣта была женщина въ пяти-шести юбкахъ и нѣсколькихъ кофтахъ, которыя всѣ состояли исключительно изъ однѣхъ заплатъ, тряпокъ и клочковъ грязной ваты. 3--4 торбочки висѣли у нея на шеѣ и у боковъ. Голова была обмотана нѣсколькими грязными платками, а на ногахъ были, покрытые толстымъ слоемъ грязи и лопнувшіе отъ несоразмѣрности ногъ, ластиковые полусапожки.
-- Была здѣсь дочка?-- спросила она Ханку грубымъ, хриплымъ и совсѣмъ не женскимъ голосомъ, подходя къ стойкѣ.
-- Нѣтъ.
-- Нѣтъ, Акулинушка не была,-- подтвердила тихо Аксинья.
-- Ишь, подлая! пошла уже спозаранку шляться,-- пробормотала Акулина довольно, впрочемъ, хладнокровно и, положивъ на столъ деньги, прохрипѣла повелительно:
-- Налей!
Опохмѣлившись, Акулина растянулась на скамейкѣ и заснула.
Черезъ нѣсколько времени въ кабакъ вошла дочь Акулины, Глашка, дѣвушка лѣтъ 25-ти, высокая и очень худая. Все лицо ея было покрыто красными кругами, съ которыхъ кожа облупливалась. Красно-фіолетовый носикъ торчалъ посреди лица картофелинкой, а повыше него была довольно замѣтная впадина. Большіе, окаймленные синими кругами, глаза горѣли лихорадочнымъ блескомъ. Одѣта она была въ грязной холщевой юбкѣ, плотно обхватывавшей ноги, и истоптанныхъ калошахъ. Голова была обвязана какимъ-то подобіемъ платка, а вмѣсто кофты нищая носила старый солдатскій сюртукъ безъ пуговицъ и погоновъ.