На стукъ изъ кабака не послѣдовало отвѣта. Переждавъ минуту, нищая еще нѣсколько разъ ударила ладонью въ дверь и отвернула лицо въ другую сторону.
Взоромъ, полнымъ отчаянья и тоски, окинула она низенькіе, окутанные туманомъ, дома и жидкую грязь и прошептала дрожащимъ голосомъ;
-- О!.. охъ, Боже нашъ милосердый!.. Охъ!
Она опять постучала въ дверь.
На этотъ разъ изъ кабака послышался заспанный женскій голосъ:
-- Кто тамъ?.. Сейчасъ отворю!
Лицо нищей оживилось. Она заговорила торопливо, мягкимъ, льстивымъ голосомъ:
-- Я... Я, Ханечка, я! Отвори, голубушка! Страхъ, какъ озябла. Выпить хочу... Отвори, миленькая...
-- А -- а!... Аксинья!...-- послышалось изъ кабака недовольное восклицаніе. Слава Богу, день начинается! Черти ужъ принесли ее!... Выспаться, окаянная, даже не даетъ!... Нѣтъ, хоть околѣй тамъ, не отворю!...
Аксинья отвернулась, безнадежно осмотрѣлась кругомъ, глубоко вздохнула, широко раскрывши ротъ, и опять стукнула въ дверь.