-- Не твое дѣло!!-- выкрикнула рѣзко, точно отъ удара хлыста, Аксинья.
-- Э-эхъ, шлюхи, шлюхи!-- заговорилъ опять Станиславъ съ глубокимъ презрѣніемъ, покачивая укоризненно головой, но все тѣмъ же спокойнымъ, ласково-мягкимъ тономъ.-- Зачѣмъ только вы на свѣтѣ живете. Разлопались вы на чужихъ хлѣбахъ! Хворы вы работать, какъ всѣ люди? Распустились вы, какъ сви-иньи. Только и знаете, что пьянствовать, да шляться подъ мостомъ... Подлыя вы стервы! Всѣхъ бы васъ на одной осинѣ перевѣшать!..
Онъ замолчалъ и, подавшись впередъ, устремилъ на нищихъ свой лихорадочно-болѣзненный взглядъ, полный трепетнаго ожиданія. Онъ зналъ, какое впечатлѣніе его слова произведутъ и заранѣе упивался жгучимъ чувствомъ мести, мести, неизвѣстно за что.
И онъ не ошибся. Тѣ самые упреки, которые нищія выслушали бы съ равнодушіемъ отъ человѣка иной среды, обдали ихъ варомъ, когда были имъ брошены въ лицо такимъ же павшимъ человѣкомъ, спившимся, оборваннымъ и бездомнымъ, какъ и они, человѣкомъ, котораго они никакъ не хотѣли признать выше себя, хотя онъ и не былъ нищимъ. Это "не признаніе" можетъ быть, и служило главной причиной, почему Станиславъ преслѣдовалъ ихъ постоянно своими жестокими упреками.
Слова Станислава привели нищихъ въ изступленіе. Онѣ всѣ разомъ закричали:
-- "Я въ Варшавѣ богатую родню имѣю!" -- выкрикивала сипло скороговоркой Глашка, стараясь подражать голосу Станислава.-- "Богатую родню" имѣетъ, а самъ со "старцами" ругается!.. Зачѣмъ къ "старцамъ" лѣзешь?!
-- Торба старецка! торба старецка! Бабій подолъ! Б-э-э!!-- выкрикивала въ изступленіи Аксинья.
-- "Богатую родню имѣю"!-- продолжала Глашка.-- А небось, какъ никто не видитъ, и самъ милостыню просить! Самъ старецъ, а насъ укоряешь!
Послѣднія слова Глашки подѣйствовали на Станислава. Онъ потерялъ все свое свое самообладаніе, на его желтомъ лицѣ выступили красныя чахоточныя пятна, въ глазахъ появились нехорошіе огоньки. Соскочивъ съ лежанки, онъ воскликнулъ дрожащимъ голосомъ, въ которомъ звучали и гнѣвъ и угроза.
-- Гла-ашка!.. Ты у меня смотри! Когда ты видѣла, чтобъ я милостыню просилъ?! Я тебѣ такую милостыню покажу, что три года будешь помнить, а на четвертый издохнешь...