Но тутъ къ нему подскочила Акулина, разъяренная, съ поднятою палкою:
-- Посмѣй только ее тронуть, каторжникъ! Посмѣй! Голову разобью!
Въ виду общаго врага, между матерью и дочерью безмолвно установилось полное примиреніе.
-- А-а жуликъ! наскочилъ на свое!-- кричала, мечась по кабаку Аксинья.-- Акулина! Дай ему палкой! дай! Ага жуликъ! Ты тоже "старацъ"! "Старецъ"! "Старецъ"! Бэ-э-э!!
Станиславъ съ минуту простоялъ между обступившими его нищими дрожа отъ гнѣва. Затѣмъ онъ быстро завертѣлся и скороговоркой выкрикнукъ въ упоръ каждой:
-- Сука! Сука! Сука! Тьфу!!
Быстро вскочивъ опять на лежанку, онъ хотѣлъ еще что-то крикнуть, но вдругъ закашлялъ. Онъ кашлялъ долго, глухо и страшно. Казалось, что все изъ груди у него вырывается съ этимъ мучительнымъ кашлемъ. На лбу выступили крупныя капли пота, лицо побагровѣло, глаза помутились. Наконецъ, у него въ груди что то заклокотало, онъ всхлипнулъ, какъ бы задыхаясь, харкнулъ и сплюнулъ на полъ густую, похожую на студень, кровь. Затѣмъ, схватившись за бокъ, онъ въ изниможеніи прислонился къ стѣнѣ, еле переводя духъ. Лице его пожелтѣло, какъ воскъ, въ глазахъ появился прежній лихорадочный огонекъ. Станиславъ глядѣлъ теперь на нищихъ съ такимъ негодованіемъ, точно онѣ были единственными виновниками его болѣзни.
Когда Станиславъ закашлялъ, нищія было восторжествовали.
-- Дохлый! дохлый! дохлый с... с.... воскликнула радостно Аксинья.
-- Задушитъ тебя сухотка! задушитъ, небось!-- торжествовала и Акулина.