Въ кабакѣ стало свѣтло. Это была большая, почти квадратная, не особенно высокая комната, съ закоптѣлыми стѣнами и поломъ, покрытымъ толстымъ слоемъ грязи. Налѣво отъ входныхъ дверей, въ углу, была стойка, а у противоположной стѣны -- лежанка съ вмазаннымъ котломъ, у которой стояла длинная, узкая скамейка. У оконъ стояли небольшіе красные до невѣроятности грязные столики. Мѣсто передней перегородки въ стойкѣ занималъ столъ, на которомъ лежали сбитыя въ куну испачканныя и обгрызанные булки, "кухоны" (коржи), а на двухъ тарелкахъ -- нѣсколько кусковъ рыбы и съ десятокъ яицъ, полуоблупленныхъ и испачканныхъ мухами. Вся эта безобразная куча издавала какой-то острый, непріятный запахъ. Между всѣми этими "закусками" красовались рюмки и жестяная "печатная" мѣра съ вдавленными донышками. У стѣны, подъ полками съ сортовой водкой стояли два трехведерныхъ боченка. За этими боченками, въ углу и вообще по всей стойкѣ, гдѣ только было свободное мѣсто, было разбросано и лежало кучами много разнаго, тряпья. Тамъ были и юбки, и кофты, и рубашки, и жилетки, и торбочки, и одинъ не совсѣмъ еще изношенный башмакъ, и солдатская шапка безъ козырька, и, наконецъ даже такія вещи, о которыхъ никакой экспертъ не могъ бы опредѣленно сказать, что это такое: кофта-ли, солдатскій сюртукъ, или что-нибудь другое. Были тамъ и разные инструменты: отъ пилы до сапожнаго утюга безъ ручки. Все это -- заклады, которые, въ тяжелыя минуты, всевозможная голь сдираетъ съ тѣла, вытаскиваетъ изъ дому и несетъ къ Малкѣ съ поклонами и мольбой дать рюмку.

У стойки стояла Ханка, внучка Малки, полная, высокая и недурная собою дѣвушка, ожидая возвращенія Аксиньи.

Аксинья вбѣжала мелкими шажками, вся дрожа. Она какъ бы хотѣла умилостивить Ханку своимъ жалкимъ видомъ и дрожью.

-- Бррр!.. Отворила кругомъ всѣ ставни... Зацѣпила тоже... Брр!..

-- Что тебѣ? Сотую!-- сухо спросила Ханка.

-- Да, Ханечка, да! Сотую... Но подбавь, милая, немного спирту: озябла я!..

Ханка отмѣрила, прибавивъ нѣсколько капель спирту, и поставила водку на столъ. Аксинья протянула ужъ за ней руку, какъ молодая кабатчица вдругъ накрыла рукой сосудъ и произнесла хладнокровно:

-- Дай деньги...

-- Во!-- воскликнула почти надменно Аксинья,-- неужто я безъ денегъ?!-- Дай! Вотъ деньги,-- добавила она и показала зажатый кулакъ, въ которомъ предполагались деньги.

-- Ханка! Безъ денегъ не давай! Слышишь?-- раздался вдругъ изъ другой "половины" тревожный старческій голосъ.-- Не давай водки! У нея денегъ нѣтъ, пусть она раньше заплатить!