Грянула утренняя заря барабановъ и рожковъ и звонкимъ эхомъ отозвалась на сосѣднихъ возвышенностяхъ, рявкнуло вѣстовое орудіе и навѣсная граната съ трескомъ и рокотомъ разлетѣлась вдребезги надъ камышами, гдѣ предполагался засѣвшимъ непріятель.
-- Пусть протретъ себѣ глаза, анаѳемское отродье,-- прошепталъ Шаликовъ, сопровождаемый по цѣпи двумя младшими въ отрядѣ офицерами -- мною и Штоквичемъ.
Обходя тыльную сторону цѣпи, онъ натолкнулся на офицерскіе вьючные сундуки, а за ними увидѣлъ стоящаго на колѣнахъ поручика Палавандова, горячо молившагося Богу.
-- Нашелъ время молиться,-- обратился Шаликовъ къ молящемуся, сопровождая свою фразу легкимъ толчкомъ ноги.
Ни единымъ словомъ, ни малѣйшимъ движеніемъ Палавандовъ не нарушилъ своего положенія и продолжалъ молиться, но спустя минуты двѣ, мы увидѣли его набѣгающаго на насъ сзади съ поднятою обнаженною шашкою, безъ фуражки, блѣднаго и съ налитыми кровью глазами.
-- Я покажу, какъ издѣваться надо мною!-- кричалъ онъ, настигая насъ.
Мы ринулись въ стороны, а Шаликовъ сталъ за огромный камень.
-- Что ты, Палавандовъ, Господь съ тобою, какъ тебѣ не стыдно, опомнись, я не хотѣлъ тебя обижать,-- вскрикнулъ Шаликовъ,-- неужели ты не понимаешь, что теперь каждая минута дорога, непріятель тотчасъ поползетъ изъ своего логовища, а мы тутъ сводимъ какіе-то домашніе счеты.
Я и Штоквичъ успѣли опомниться и крѣпко схватили Палавандова за руки. Онъ дрожалъ какъ въ лихорадкѣ, скрежеталъ зубами и что-то бормоталъ.
-- Иди въ цѣпь,-- продолжалъ Шаликовъ, возвышая тонъ,-- я твердо вѣрю въ твою честность, храбрость и распорядительность, а потому не считаю болѣе нужнымъ напоминать, что долгъ офицера прежде всего.