-- Ваше сіятельство. Этотъ-то еще живой, да, кажись, онъ и не того, не лезгинъ...
-- А кто же по-твоему, нѣмецъ что ли?
-- Да больно грудь высока что-то,-- отвѣчалъ стрѣлокъ, разстегивая воротъ у раненаго.
-- Ну, вотъ, посмотрите, ваше сіятельство, и ожерелье на шеѣ изъ монетъ, какой же это лезгинъ?
Передъ Палавандовымъ дѣйствительно лежалъ истекающій кровью не раненый горецъ, не нукеръ, а молодая лѣтъ 16-ти, съ прелестными очертаніями лица, горянка, черные глаза которой горѣли лихорадочнымъ огнемъ; она прижимала къ зіяющей грудной ранѣ свои руки, что-то говорила, чего-то просила, но лепетъ ея не былъ понятенъ окружающимъ.
-- Крикни носилки для относа ея на перевязку,-- заключилъ Палавандовъ и, сѣвъ на коня, поѣхалъ по стрѣлковой цѣпи.
На принесенныя носилки положена была горянка съ тою удивительною осторожностью, которая присуща только великодушному сердцу русскаго воина.
-- Осторожно несите, идите въ ногу, не шатайте,-- отозвался одинъ изъ носильщиковъ.
-- Не донесемъ, кажись, ишь какъ обливаетъ кровью носилки!
-- Эхъ, сердечная, чего лѣзла, сидѣла бы у горшковъ, бабье ли дѣло путаться въ бою?