-- Ты знаешь свою участь?
-- Знаю,-- отвѣчалъ покорно лезгинъ,-- мои минуты сочтены, но я прошу тебя, храбрый Шоте, будь великодушенъ такъ же, какъ ты храбръ и отваженъ...
-- Что ты хочешь сказать?
-- Я прошу отпустить меня на короткое время подъ конвоемъ въ аулъ отыскать трупы отца и 4-хъ сестеръ моихъ; я похороню ихъ и не замедлю прійти, а затѣмъ убей меня ты, именно ты, собственноручно. Это моя предсмертная просьба, и если ты исполнишь ее, то оправдаешь свое имя страшнаго, но вмѣстѣ съ тѣмъ и великодушнаго человѣка.
-- Подожди,-- сказалъ Шоте и сталъ медленно раздѣвать мертваго сына.
Черезъ нѣсколько минутъ передъ отцемъ лежалъ нагой сынъ его -- красавецъ въ полномъ смыслѣ этого слова. Огнестрѣльная рана, изъ которой сочилась темная кровь, показывала, что пуля пробила сердце знаменоносца. Мертвый юноша лежалъ, какъ заснувшій, лице его съ едва пробивающейся бородою не утратило еще румянца, а полуоткрытый ротъ точно улыбался. У отца навертывались слезы, но онъ старательно скрывалъ ихъ. Долго всматривался онъ въ мертваго сына, долго что-то обдумывалъ и, наконецъ, приступилъ къ медленной и ужаснѣйшей операціи: онъ вскрылъ его и, вынувъ внутренности, приказалъ похоронить тотчасъ же, затѣмъ расчленилъ на мелкія части весь трупъ, посолилъ каждую часть отдѣльно и все это собственноручно уложилъ въ переметныя сумы.
-- Георгій!-- закричалъ онъ.
На зовъ прибѣжалъ тушинъ.
-- Георгій, возьми эти останки и въ сопровожденіи 4-хъ человѣкъ отвези ко мнѣ. Тамъ пусть жена и второй мой сынъ предадутъ его землѣ по нашему христіанскому обряду.
-- Теперь ночь, Шоте, не отправиться ли завтра чуть свѣтъ?