-- Жизнь моя въ твоей власти,-- сказалъ онъ,-- разумѣется, ты можешь и издѣваться надо мною, но достойно ли извѣстному Шоте глумиться надъ человѣкомъ, ожидающимъ смерти?
Собравшіеся около Шоте тушины молча смотрѣли на своего предводителя, предполагая, что смерть сына до того потрясла его, что онъ помѣшался.
-- Я не шучу, не издѣваюсь, да и убивать тебя не намѣренъ,-- прервалъ молчаніе Шоте,-- тебя можетъ теперь убить каждая малолѣтняя дѣвченка потому, что ты безоруженъ. Ты по праву убилъ моего сына, уничтожившаго всю твою семью. Ты защищалъ себя и защищалъ семью. Дружелюбно относиться къ тебѣ я не могу, но и убивать безоружнаго не желаю. Ступай завтра, куда хочешь, и постарайся не встрѣчаться со мною. При встрѣчѣ не пощажу. Возьмите его подъ стражу,-- обратился Шоте къ окружающимъ тушинамъ,-- не смѣйте обижать, а завтра чуть свѣтъ отпустите.
Лезгинъ упалъ на колѣни передъ Шоте и, захлебываясь отъ чувства благодарности, безмолвно протянулъ къ нему руку.
-- Прочь! Руки я не дамъ убійцѣ моего сына, но отпустить долженъ по справедливости и совѣсти. Да и вамъ,-- обратился Шоте къ тушинамъ,-- совѣтую быть справедливыми къ своимъ врагамъ. Бейте и рѣжьте вооруженныхъ, а на беззащитнаго не поднимайте руки. Я одинъ разъ только въ жизни убилъ въ Хупро ребенка, но этотъ случай исключительный, онъ вызванъ былъ местью ко всѣмъ роднымъ этого ребенка, я поклялся уничтожить всю семью и уничтожилъ ее.
Въ это время къ Шоте подвели коня, навьюченнаго останками его сына. Онъ благоговѣйно перекрестилъ вьюкъ, павши на колѣни, прочелъ громко молитву и, нѣсколько разъ-поцѣловавъ переметныя сумы, приказалъ Георгію идти, куда указано.
Долго затѣмъ смотрѣлъ Шоте вслѣдъ удалявшимся 5 тушинамъ, безмолвно протягивалъ туда руки, возводилъ ихъ къ небу, набожно осѣнялъ свою грудь крестомъ и въ концѣ-концовъ не выдержалъ: тяжелое горе прорвалось бурнымъ потокомъ -- старикъ громко и горько зарыдалъ и въ изнеможеніи опустился на землю. Раздирающій душу вопль потрясающе отразился на всей окружающей группѣ тушинъ: они, эти закаленные въ бою воины, заплакали, какъ дѣти.
II.
Проклятое ущелье.
Мы поднимаемся гуськомъ по Бурмутскому ущелью тропою въ полъ-аршина шириною; по правую и лѣвую стороны нашей длинной въ 1.000 человѣкъ вереницы -- по мѣрѣ нашего подъема, главамъ представляются рытвины, въ которыхъ стелется туманъ, засѣвшій туда какъ бы для отдыха, или точно дно рытвинъ обладаетъ особою притягательною силою; туманъ ползетъ гладкою пеленою въ уровень съ берегами рытвинъ и скопляясь дѣлается густымъ, плотнымъ и не проницаемымъ для глаза. Мы видимъ подъ собою только узкую тропу и идемъ по ней, точно по обѣ наши стороны едва-едва движется тихо волнующаяся вода. Гористыя стороны ущелья покрыты густымъ вѣковымъ лѣсомъ и мѣстами пшеницей съ высоко поднятыми и волнующимися колосьями. Іюльское солнце яркими лучами освѣщаетъ и ползущій по рытвинамъ туманъ и суживающееся ущелье. Задача нашего баталіона въ составѣ 1.000 человѣкъ солдатъ Эриванскаго полка, подъ командою Чачикова -- осмотрѣть ущелье до хребта, сжечь по дорогѣ брошенные чеченцами аулы и затѣмъ вернуться въ чеченскій отрядъ, расположившійся на долинѣ недалеко отъ Бурмутскаго ущелья.