"-- Нет! -- говорил он на следующий день Аркадию, -- уеду отсюда завтра. Скучно; работать хочется, а здесь нельзя. Отправлюсь опять к вам в деревню; я же там всe свои препараты оставил. У вас, по крайней мере, запереться можно. А здесь отец мне все твердит: "мой кабинет к твоим услугам -- никто тебе мешать не будет", а сам от меня ни на шаг. Да и совестно как-то от него запираться. Ну и мать тоже. Я слышу, как она вздыхает за стеной, а выйдешь к ней -- и сказать ей нечего.
"-- Очень она огорчится, -- промолвил Аркадий, -- да и он тоже.
"-- Я к ним еще вернусь.
"-- Когда?
"-- Да вот в Петербург поеду...
"-- Мне твою мать особенно жалко.
"-- Что так? Ягодами, что ли, она тебе угодила?
"Аркадий опустил глаза" (стр. 598).
Мы и сказали, что этими местами г. Тургенев желал обличить в Базарове жестокость и непочтительность к родителям. Ведь уж, кажется, эта тенденция выразилась здесь яснее солнца; однако посмотрите, какую чепуху написал по поводу этих мест автор "Нерешенного вопроса", и в конце ни с того, ни с сего обругал нас за то, что мы указали на эту тенденцию г. Тургенева. Вот эти разглагольствования нашего автора:
"Так тебе и надо поступать, Аркашенька. Больше ты, друг мой разлюбезный, ничего и делать не умеешь, как только глазки опускать. Заговорил было с тобою Базаров сначала как с путным человеком, а ты только, как старушка божия, охами да вздохами отвечать ухитрился. В самом деле, вглядитесь в этот разговор. Базарову тяжело и душно (а зачем же он "злобно смотрел в темноту?" и почему "воспоминания детства не имели власти над ним?"); он видит, что и работать нельзя, да и для стариков-то удовольствия мало, потому что "выйдешь к ней -- и сказать ей нечего". Так ему приходится скверно, что он чувствует потребность высказаться хоть кому-нибудь, хоть младенчествующему кандидату Аркадию. И начинает он высказываться отрывочными предложениями, так, как всегда высказываются люди сильные и сильно измученные. "Совестно как-то", "ну и мать тоже", "вздыхает за стеной", "сказать ей нечего"; кажется, не хитро понять из этих слов, что не гаерствует он над своими стариками (а зачем же он издевается над отцом, над его владимирской ленточкой, над рассказом о чуме, над его болтливостью?), что не весело ему смотреть на них сверху вниз (а зачем же он не видит в любящей его матери ничего, кроме задавания обедов и угощения ягодами?) и что сам он видит с поразительною ясностью, как мало дает им его присутствие, и как мучительна будет для них необходимая разлука. Я думаю, умный человек, будучи на месте Аркадия, понял бы, что Базаров особенно заслуживает в эту минуту сочувствия, потому что быть мучителем, и мучителем роковым, для каждого разумного существа гораздо тяжеле, чем быть жертвою. Умный человек хоть одним добрым словом дал бы заметить огорченному другу, что он понимает его положение, и что в самом деле ничем нельзя помочь беде, и что, стало быть действительно следует залить тяжелое впечатление свежими волнами живительного труда. А Аркадий? Он ничего не нашел лучшего, как ухватить Базарова за самое больное место: "Очень она огорчится". Точно будто Базаров этого не знает. И точно будто эта мысль дает какое-нибудь средство поправить дело. На это старушечье размышление Базаров мог отвечать сокрушительным вопросом: "Ну, а что ж мне делать, чтоб она не огорчалась?" И тут Аркадий, как настоящая старуха, повторил бы опять ту же минорную гамму с легкою перестановкою нот: "она очень огорчится". И так как из трех слов можно сделать шесть перестановок, то юный мудрец, повторив ту же фразу шесть раз, замолчал бы, находя, что он подал своему другу шесть практических советов, или шесть целительных бальзамов. К счастью, Базарову было не до диспутов с этим пискливым цыпленком. Он тотчас спохватился, вспомнил, что юный друг его не создан для понимания трагических положений, и стал продолжать разговор без всяких излияний, в самом лаконическом тоне. Но это плоское животное Аркадий не утерпел и произвел новое визжание, и опять еще грубее ухватил Базарова за больное место. "Мне твою мать особенно жалко". В сущности, это изречение есть не что иное, как одна из шести возможных перестановок. Но так как Аркадий взялся за перестановки очень хитро, то есть стал выражать ту же мысль другими словами, то надо было опасаться, что перестановок будет не шесть, а даже гораздо больше. Базарову предстояло утонуть в волнах целительного бальзама и, очевидно, было необходимо сразу заморозить потоки кандидатского сердоболия. Ну, а Базаров на эти дела мастер. Как сказал об ягодах, так и закрылись хляби сердечные. Аркадий опустил глаза, что ему необходимо было сделать в самом начале разговора. "-- А наша критика?! А наша глубокая и проницательная критика?! -- Она сумела только за этот разговор укорить Базарова (не извращайте дела и смысла нашей статьи; не мы укоряли Базарова, а г. Тургенев приведенными сценами хотел укорить детей и вообще молодое поколение) в жестокости характера и в непочтительности к родителям. -- Ах ты, коробочка доброжелательная! -- Ах ты, обличительница копеечная! -- Ах ты, лукошко глубокомыслия!"