Сердце преобразовано в "сердцѢ". Криныця (в западноюжнорусском говоре керныця) преобразована в крыница и означает не колодезь, но ручей (III, 10). Проезжий въезжает в село и, желая удостовериться в его названии, спрашивает у крестьян: "Скажыте, дитки, вже йе Деміянувка?" (вместо "чи се Демьянивка?"). Конечно, крестьяне в приведенной форме или вовсе не поняли бы вопроса, или поняли бы его в том смысле: "основано ли уже село Демьяновка?" В другом месте, описывая наружность шляхтича, крестьянин так выражается: "кгрубы як пец, а проклинав как дидко" (вместо "грубый як піч, а кляв, як дідько"). Козак, привезший письмо к полякам, следующими словами выражает свое желание возвратиться назад: "я письмо виддав, так и пуйден " (т. е. пиду), и т. д. до бесконечности.
Но, не ограничиваясь отдельными словами и фразами, г. Сенькевич рискует сочинять целые речи на языке ему незнакомом. Конечно, эта излишняя храбрость порождает речи, написанные на невозможном, иногда совсем непонятном жаргоне, в котором фонетические и грамматические черты нескольких славянских языков механически перемешаны и речь теряет не только характер живого организма, но и всякий смысл. Мы для наслаждения филологов-славистов приведем несколько образчиков этой замечательной тарабарщины, которую г. Сенькевич выдает своим читателям за живую речь украинцев XVII столетия.
Вот, например, отрывок из речи полковника Максима Кривоноса, в которой он излагает военному совету свою готовность к походу: "Раз маты родыла! Война мне маць и сьостра. Висьньовецки режет -- и я буду; он вишает и я буду... Так и пуйден(е) замків будувати (sic) быты, ризаты, вишаты! На погибель им, бялоручким!" (II, 164).
А вот образчик мнимой элоквенции Хмельницкого: "Згрешы князь -- урезаць му шыйен(ę); згрешы козак -- урезаць му шыйен. Кгрозице мі шведами, але и они ми не задержо(ą)" (II, 251), или в другом месте он так сообщает о судьбе Богуна: "Мени король пысав, же он в пойедынку усечон" (II, 260) и т. д.
Таких и тому подобных тирад можно бы процитировать весьма много, но ограничимся выше приведенными. Ни один славист не будет никогда в состоянии определить, на каком языке сказаны эти слова; многие поляки подозревают, вероятно, что это по-малорусски; люди, знающие речь южнорусскую, полагают, что отрывки эти написаны на архаическом польском языке. Русские журналы, переводящие повести г. Сенькевича, вероятно, воспроизведут эти перлы красноречия, гадая надвое, что если они написаны не по-польски, то, вероятно, по-малорусски. Между тем это только общеславянская тарабарщина, придуманная г. Сенькевичем в качестве couleur locale, причем он не потрудился справиться ни с фонетикою, ни с грамматикою, ни с лексикографией, и, положившись слишком на свои силы, возмечтал, что талантливый писатель может исключительно силой своей творческой фантазии не только воссоздать эффектные исторические картины, но также и правильно воспроизвести незнакомый ему язык.
Этими, далеко не исчерпывающими предмета, заметками, мы и покончим обозрение повести г. Сенькевича и постараемся кратко резюмировать главные положения общественного и национального мировоззрения автора и той многочисленной публики, которая приняла его произведение с безграничным восторгом.
Г. Сенькевич и его почитатели стоят пока еще на той низкой степени развития патриотического чувства, на которой люди полагают, что все свое непременно хорошо, потому только, что оно свое. В силу этого ложного патриотического чувства, они считают долгом отрицать всякую попытку критического отношения к своему прошлому и стремятся, путем отрицания, или извращения несомненных фактов, путем всевозможных натяжек, оправдать и возвеличить всякое безобразное явление в исторической жизни своего народа. Писатель, руководящийся таким чувством, особенно если он писатель талантливый и влиятельный в своем обществе, оказывает этому обществу плохую услугу. Он способствует затемнению народного самопознания, стремится к увековечению ошибок прошедшего, способствует застою и косности и затрудняет прогресс своего народа.
Увлекаясь указанной ложнопатриотической исходной точкой зрения, г. Сенькевич старается осветить поэтическим воспроизведением, неверными толкованиями и громкими фразами о культуре и цивилизации все те исторические недуги, которые были причиной политического, общественного и культурного падения Польши: эксклюзивность национальную и сословную, необузданность дворянского сословия, презрение к земледельческому классу народа и наклонность к жестокости при сопротивлении насилию правящего сословия.
О государстве и государственной власти у автора совершенно превратные понятия: власть эта должна, по его мнению, не удовлетворять потребностям управляемых, но навязывать им свои предвзятые цели и, в случае протеста, обязана охранять свое достоинство жестокими казнями и даже поголовным истреблением народонаселения, оказывающего сопротивление.
По отношению к южнорусскому народу г. Сенькевич старается возбудить в своих единоземцах презрение, мотивированное мнимой дикостью этого народа и непригодностью его к культуре: он разжигает чувства нехорошие и несправедливые: международную ненависть и народную гордость; он не умеет отнестись к противникам не только объективно, но даже сколько-нибудь прилично; краски, которыми он изобразил южнорусский народ, не только исторически неверны, но до того пристрастны, что являются скорее злостным пасквилем, чем неверно нарисованной характеристикой.