Не спалось только Путилину.
Мрачнее тучи ходил он взад и вперед по спальне бедной девушки, над которой отвратительная старуха смерть уже заносила свою костлявую руку.
-- Бедный ребенок! -- вслух тихо шептал он. -- Как мне спасти твою молодую жизнь?.. Для меня совершенно ясно, что я -- лицом к лицу с самым гнусным, с самым подлым преступлением... И враги тут, бок о бок со мной. И тайна совершаемого злодеяния -- вот здесь, в этой самой комнате, у меня перед глазами. О, какой это поистине дьявольский трагизм: сознавать смертельную опасность и не быть в силах немедленно ее отстранить, парализовать!
И он, нервно хрустя пальцами, подходил к постели сиротки-миллионерши.
На него глядело прелестное молодое лицо, искаженное мукой неведомых страданий. Моментами по нему молнией проносились судороги, грудь начинала особенно бурно подниматься, конвульсивные движения трогали руки и ноги, и из широко раскрытого рта с воспаленными губами вылетали хриплые бормотания-стоны:
-- А-ах, душно мне.
Раз, когда Путилин близко наклонился над умирающей девушкой, она раскрыла глаза и поглядела на великого сыщика долгим жалобно-испуганным взглядом.
-- Ну как, дитя мое, вы себя чувствуете? -- спросил он.
-- Я умираю. Я, наверное, скоро умру, -- тихо слетело с ее уст.
-- Нет, нет, вы не умрете, я спасу вас. -- И этого взгляда, полного жалобной тоски, и этого шепота, в котором звенело столько затаенной грусти, Путилин, как он рассказывал мне позже, не мог забыть всю жизнь.