Сынъ лингвистъ также подошелъ съ кружкою въ рукѣ.
-- Кушай, сказала тетушка Бригиттѣ.
Разговоръ за столомъ, правда, не прекращался ни на минуту, но каждый говорилъ свое и не слушалъ другихъ. Старикъ ѣлъ очень мало, критикуя каждый кусокъ, а жена доказывала ему, что онъ физически лишился вкуса; сынъ же щеголялъ своими познаніями, чтобы внушить какъ можно болѣе уваженія деревенской кузинѣ.
Онъ составлялъ изъ языковъ всѣхъ странъ какое-то лингвистическое рагу и, выражаясь на какомъ-то странномъ нарѣчіи, давалъ своимъ слушателямъ приблизительное, хотя и не особенно выгодное понятіе объ универсальномъ языкѣ, составляющемъ мечту филантроповъ; его однако никто не понималъ, кромѣ отца, добросовѣстно переводившаго каждую его фразу.
Когда всѣ откушали, тетушка убрала посуду. Старикъ продолжалъ крошить еще кое-что на своей тарелкѣ и ни за что не хотѣлъ отдать ее женѣ.
-- Давай тарелку!-- сказала она.-- Ты только безъ толку копаешься и ничего не ѣшь. Я поскорѣе вымою посуду, а потомъ мы всѣ пойдемъ спать, потому что завтра надо рано вставать.
-- Я еще спать не пойду.
Она не сочла нужнымъ возражать на это, выхватила у него изъ руки тарелку и убѣжала въ кухню. Старикъ задрожалъ отъ волненія, пробормоталъ себѣ что-то подъ носъ, сжалъ кулакъ и ударилъ имъ по столу. Сыну это покаказалось весьма забавнымъ, и онъ громко засмѣялся. Старикъ не могъ даже говорить отъ досады, а только глядѣлъ на Бригитту и указывалъ ей на молодаго человѣка, который хохоталъ все громче и громче. Между тѣмъ, тетушка вернулась изъ кухни и сдѣлала постели; для дѣвушки она разложила тюфякъ на полу; пожелала ей доброй ночи и взяла лампу, послѣ чего и мужъ поневолѣ долженъ былъ подняться съ кресла и послѣдовать за женой и сыномъ.
-- Спокойной ночи,-- сказалъ онъ дѣвушкѣ,-- кивнувъ ей головой.
-- Спокойной ночи, дядюшка.