-- Въ сѣнцахъ,-- заговорилъ Лазарь Емельяновичъ,-- есть чуланчикъ... Приспособь его для себя, а я пока обѣдъ сготовлю.
Чуланчикъ, освѣщенный крохотнымъ оконцемъ, вмѣщалъ положенныя на ящики доски, замѣняющія кровать, и разный хозяйственный хламъ: кадушки, грабли, лопату и прочее. Повернуться въ этомъ чуланчикѣ было трудно, еще труднѣе прилаживаться въ немъ на житье. Но имущество Аксёны содержалось все до остатка въ котомкѣ, а для котомки мѣсто нашлось на пустой кадушкѣ. Отыскавъ въ сѣнцахъ вѣникъ, онъ смелъ съ досокъ пыль и соръ и подмелъ свободное въ аршинъ пространство пола у своей будущей кровати, устроилъ изъ свернутаго полушубка себѣ изголовье и посидѣлъ въ раздумьи на доскахъ. Ни тѣснота въ полутемномъ чуланчикѣ, ни голыя доски его не смущали. Собственная избенка -- смрадная и ветхая,-- удобствомъ не отличалась. Его смущало, какъ онъ совмѣститъ ученіе школьное съ работой на Лазаря Емельяновича.
-- И вѣдь такой вдругъ строгій сталъ!-- подумалъ озабоченно мальчикъ.
Долго въ раздумьи просидѣлъ Аксёна, наконецъ, вынулъ изъ-за пазухи старый дѣдовскій кисетъ изъ-подъ табаку. Въ него бабка Арина копила сбереженья; въ немъ же сохранилъ мальчикъ и плату за Буренку. Сосчиталъ онъ вновь свой капиталъ: четырнадцать рублей 50 коп. засаленными бумажками, серебряной и мѣдной мелочью. Бережно переложивъ деньги обратно въ кисетъ, Аксёна завернулъ кисетъ въ платокъ, запряталъ въ котомку и вышелъ изъ чуланчика, приперевъ за собой дверь на задвижку.
Лазарь Емельяновичъ хлопоталъ около печи. Аксёна присѣлъ къ столу. Нѣкоторое время молчаніе прерывалось только веселымъ щебетаніемъ птичекъ.
-- Пойди погуляй около дома... Что сидишь!.. Какъ упрѣютъ щи, позову,-- сказалъ хозяинъ, сбоку часто поглядывавшій на мальчика.
-- Мнѣ бы допрежде поговорить,-- началъ застѣнчиво Аксёна.
-- Ну, говори, коль охота есть.
-- Мнѣ, дяденька... Лазарь Емельянычъ,-- спохватился онъ,-- не сподручно...
-- Что не сподручно?