-- Городъ большой; можетъ, кто на твой рубликъ и польстится,-- молвилъ Лазарь Емельяновичъ.
Онъ снова занялся стряпней и снова, кромѣ чириканія птичекъ, ничто не нарушало молчанія.
Филинъ налилъ въ деревянную чашку жирныя щи съ накрошенными въ нихъ кусками мяса, нарѣзалъ хлѣбъ и сказалъ:
-- Ну, гость, давай обѣдать!-- самъ сѣлъ къ столу и подалъ липовую ложку Аксёнѣ.
Послѣ обѣда хозяинъ, убравъ посуду, легъ отдохнуть. Аксёна, взявъ шапку, вышелъ на крылечко. Дымка выползла изъ-подъ низенькаго сарайчика, гдѣ у нея, очевидно, обрѣтались щенята, недовѣрчиво приблизилась къ мальчику, обнюхала его, слабо повиляла хвостикомъ и убралась восвояси. Солнце стояло высоко; кругомъ тихо; ни вѣтринки; только издали доносился какой-то смутный гулъ. Постоявъ у калитки, Аксёна рѣшился дойти до конца пустынной улочки. Убогіе домики, сѣрые, желтые, бѣлые, походили на домикъ Филина. У калитокъ, то тамъ, то сямъ, ребятишки играли въ бабки. Они не обращали вниманія на проходившаго мимо Аксёну; только одинъ шустрый мальчонка лѣтъ шести крикнулъ ему:
-- Откуда, деревня?
-- А, а, а!-- подхватили другіе:-- откуда, деревня!.. Здравствуй, деревня!..-- Подойди, деревня!.. Зачѣмъ отцовскіе сапоги стащилъ?..
Аксёна покосился на задирающую его ребятню и прошелъ мимо. Дойдя до конца улицы, на углу которой къ забору была прибита металлическая дощечка, онъ остановился.
-- Новослободская,-- медленно прочиталъ онъ надпись на дощечкѣ и пошелъ дальше.
Улицы становились шире, дома чище, наряднѣе, а гулъ все явственнѣе. Наконецъ, передъ нимъ развернулась широкая мощеная булыжникомъ улица. Высокіе двухъ и трехъэтажные дома, блестящія вывѣски, грохотъ экипажей ошеломили его. Онъ шелъ, съ изумленіемъ озираясь вокругъ, не чувствуя толчковъ прохожихъ, на которыхъ онъ натыкался.