-- Если знаешь, то отчего же ты не соглашаешься съ моимъ предложеніемъ?
-- Съ твоимъ предложеніемъ! Вы забыли, Надежда Николаевна, что я не колпакъ, какъ вашъ папенька, и не намѣренъ плясать по дудочкѣ моей супруги. Я требую отъ васъ законнаго, только уступокъ, на которыя я, какъ мужъ, имѣю право разсчитывать... А вы?-- что вы требуете? Вы требуете, чтобы мы...
-- Я требую, чтобы мы разошлись хоть навремя, и не понимаю, какъ ты самъ этого не желаешь! Не понимаю, какъ тебѣ не надоѣли трехлѣтнія, ежедневныя сцены!...
-- Надоѣли, матушка моя, надоѣли! по-горло надоѣли! А кто же въ нихъ виноватъ? Вы, разумѣется, съ обычной вамъ справедливостью, скажете, что я!...
-- Я ничего не скажу. Кто виноватъ: ты или я -- не знаю. Вѣрнѣе всего, что никто изъ насъ, или оба вмѣстѣ. Я знаю только, что тебѣ не такую жену надо было, а мнѣ...
Надя запнулась и встряхнула головой, какъ бы отгоняя неотвязчивыя мысли.
-- Ахъ, къ чему все это?-- продолжала она съ тоской.-- Сколько разъ ужъ переговаривали! Будто дѣло не ясно, какъ божій день!
-- Прикажете убирать?-- произнесла Даша, появляясь въ дверяхъ.
-- Убирай!-- грубо крикнулъ Вильдъ. Надя вышла изъ комнаты.
Вильдъ, закуривъ сигару, опустился въ кресло около камина; черезъ минуту онъ вскочилъ и подошелъ къ окну. На дворѣ былъ сильный морозъ; стекла покрылись густыми, замысловатыми узорами, сквозь которые съ трудомъ можно было различитъ мельканіе уличныхъ и экипажныхъ фонарей. Вильдъ простоялъ сколько минутъ у окна, машинально прислушиваясь въ отдаленнымъ унылымъ звукамъ шарманки. Даша едва слышно убирала со стола. Замѣнивъ бѣлую скатерть цвѣтною, бархатною, она осторожно вышла въ переднюю, тихо притворивъ за собою дверь. Вильдъ обернулся, подошелъ къ камину и снова бросился въ кресло. Лицо его, за минуту злобное, раздраженное, приняло теперь грустное, почти жалобное выраженіе.