-- "И отчего она меня не любитъ? отчего? думалъ онъ, кусая кончикъ сигары.-- Я ли не былъ готовъ на рукахъ ее носить, беречь, холить? И за всю мою ласку, кромѣ холодности, кромѣ тупой ненависти, я ничего не встрѣчалъ!"
Онъ пристально смотрѣлъ въ каминъ, разсѣянно слѣдя за длинными синими язычками, ползающими то тамъ, то самъ по угольямъ. Отдаленные звуки шарманки приближались все ближе и ближе и болѣзненно бередили его нервы. Наконецъ она остановилась передъ самымъ домомъ и раздались столь извѣстные, избитые, весь міръ облетѣвшіе мотивы изъ "Травіаты". Вильдъ будто замеръ въ креслѣ. Ему вдругъ вспомнился первый день его свадьбы. Этотъ нумеръ гостинницы, гдѣ они остановились; эта огромная комната съ неуклюжею, потертою мёбелью, со всѣми претензіями на роскошь, съ золотыми багетками на окнахъ, но съ отсутствіемъ шторъ и занавѣсъ; эти лубочныя картины на стѣнахъ.... Какъ живо представляется ему вся эта комната. Двѣ свѣчи горятъ на столѣ; свѣтъ ихъ едва достигаетъ до большой двуспальной кровати, оставляя въ тѣни занимаемый ею уголъ. Надя сидитъ, съёжившись, на диванѣ; она не сняла ни бурнуса, ни шляпки и пугливо, крѣпко прижимается въ уголокъ; глаза ея широко раскрылись, какъ у испуганнаго ребенка; со страхомъ озирается она вокругъ. Все тихо въ верридорѣ; только въ отдаленномъ нумерѣ кто-то на скрипкѣ наигрываетъ мотивы изъ "Травіаты". Какъ хороша она была въ этой позѣ пугливой невинности! Какой страстный трепетъ пробѣгалъ во всему тѣлу его, когда онъ взглядывалъ на ея граціозную, какъ слабый цвѣтокъ трепещущую фигурку. И теперь при воспоминаніи объ этомъ сладкій трепетъ пробѣжалъ по немъ и глаза его заблестѣли. Но это оживленіе было мгновенное. Вильдъ нервно разгребъ уголья, и лицо его снова приняло жёсткое выраженіе.
...Да, она была обольстительно хороша! Ея дѣвичій страхъ, стыдъ возбудили въ немъ бѣшеную, неудержимую страсть! Ни одна женщина не была любима съ такой страстью, какъ она! У ногъ ни одной женщими не было положено столько любви, мольбы, слёзъ, клятвъ, раскаяній! А она? Она только рыдала въ его объятьяхъ и съ крикомъ ужаса, ненависти отталкивала его! Воя страсть его не могла возбудитъ искру любви въ этой холодной, бездушной Галатеѣ!... Онъ привезъ съ собой испуганное, нервное существо; онъ окружилъ ее комфортомъ, лелѣялъ, холилъ ее; онъ на колѣняхъ молилъ ея любви; онъ рыдалъ какъ безумный у ея ногъ... и на все, на все отвѣчала она горькими слезами и холодною ненавистью!... Онъ потратилъ свою страсть на дѣвочку, на слабое существо, не умѣвшее оцѣнить все значеніе его любви, не умѣвшее понятъ, что его любовь была искупленіемъ за все прошедшее, что онъ могъ выдти просвѣтленнымъ, преобразованнымъ изъ нея!... Она не могла понять, что онъ, ни передъ кѣмъ не склонявшійся, отдавался ей въ руки съ довѣріемъ ребенка, не боялся раскрытъ передъ ней недостатки свои, а она -- ребенокъ, неопытный, безсердечный -- съ отвращеніемъ отвернулась отъ него, не съумѣла оцѣнить все значеніе этого довѣрія! Она осмѣлилась осуждать, она, которая не знаетъ, что такое страданіе, что такое борьба!..
Вильдъ съ сердцемъ разгребъ уголья, такъ что искры полетѣли во всѣ стороны.
...Деспотомъ, эгоистомъ, величаютъ его всѣ!.. Да, онъ деспотъ для другихъ, онъ былъ деспотомъ съ бѣдной Соней, но въ рукахъ этого бездушнаго созданія -- лицо Вильда приняло снова враждебное выраженіе -- онъ могъ сдѣлаться мягкимъ, какъ воскъ, если бы она сдѣлала хоть малѣйшую уступку его законнымъ требованіямъ, если бы онъ видѣлъ хоть искру любви съ ея стороны... Но это вѣчное противорѣчіе, это вѣчное сопротивленіе могло и святого довести до бѣшенства, а тѣмъ болѣе его, страстнаго, необузданнаго...
Шарманка замолкла. Жалобно, фальшиво протянулся оборванный на полъ-нотѣ звукъ -- и все стихло. Вильдъ нервно повернулся въ креслѣ, всталъ, закурилъ сигару и снова опустился въ кресло. Изъ отдаленной комнаты доносился дѣтскій лепетъ и смѣхъ. Голоса Нади не было слышно. Вильдъ, захвативъ чугунной лопаточкой нѣсколько кусковъ угля изъ близъ-стоявшаго угольнаго ящика, бросилъ въ каминъ. Уголья весело затрещали; красные языки еще поспѣшвѣе взвились кверху,
...Она требуетъ разрыва! Хочетъ уѣхать съ сыномъ хоть года на два!.. Да, разумѣется, такъ легче!.. Разрубить Гордіевъ узелъ -- да и все тутъ! Голова ея наполнена всякою модною дребеденью!.. И не подумаетъ она, что разрушаетъ святое семейное начало!.. Развѣ она имѣетъ какое-нибудь понятіе объ этомъ началѣ!.. Ей надо только поставить на своемъ, только яснѣе показать свою ненависть!..
Вильдъ вскочилъ и зашагалъ по ковру. Дойдя до половины комнаты, онъ вдругъ остановился. Онъ припомнилъ, какъ вчера, когда онъ выходилъ съ женой изъ театра, до него случайно донеслись слова одного его пріятеля:
-- Бѣдный Вильдъ!-- говорилъ этотъ пріятель, не замѣчая Алексѣя Васильевича, видимо, продолжая начатый разговоръ.-- Бѣдный! ему положительно не везетъ! Во вторую жену онъ, кажется, еще болѣе влюбленъ, чѣмъ въ первую, а она платить ему тою же холодностью!
Эти слова, какъ ножомъ, кольнули Вильда. Онъ быстро взглянулъ на жену и уловилъ на ея блѣдномъ, усталомъ лицѣ едва замѣтную, горькую усмѣшку. Она слыхала замѣчаніе пріятеля.