Марѳуша тупо взглянула на нее.
-- Письмо?... перстенёкъ!... Да, да, чуть свѣтъ!-- забормотала она, и, пожевавъ тубами, снова повалилась на свою импровизованную подушку.
Надя тщательно вложила письмо въ ея карманъ и, взявъ лампу, внимательно осмотрѣла Марѳушу, но та уже спала и снова громкій храпъ замѣнилъ ея бормотаніе.
Тихими, неслышными шагами вышла Надя изъ кухни, крѣпко притворивъ за собою дверь. Поспѣшно, не оглядываясь, прошла она переднюю и подошла къ своей комнатѣ. Взявшись за ручку двери, она на минуту остановилась, какъ-бы въ нерѣшимости. Легкая судорога пробѣжала по лицу ея; оно вытянулось, глаза расширились и пристально уставились въ дверь, какъ-бы вглядываясь во что-то страшное, непонятное. Колебаніе длилось одно мгновеніе. Дверь раскрылась и тотчасъ же закрылась за Надей. Глухо щелкнулъ заржавленный замокъ -- и все стихло.
-----
Сѣрое, туманное утро смѣнило вечернюю непогоду. Несмотря на не ранній уже часъ, казалось, будто еще не совсѣмъ разсвѣло. Свинцовыя облака обложили небо, и не то снѣгъ, не то дождь сыпался на землю. Былъ уже одиннадцатый часъ утра, когда Вильдь и Прокофій Даниловичъ въѣхали въ каретѣ въ пятнадцатую линію и остановились у высокаго, каменнаго дома. Въ воротахъ его и на тротуарѣ столпилось нѣсколько человѣкъ. Двѣ женщины наперерывъ что-то разсказывали окружавшимъ ихъ слушателямъ; громкіе голоса ихъ и жесты выражали волненіе. Слушатели охали, пожимали плечами, качали головой и, видимо, принимали живѣйшее участіе въ ихъ разсказѣ.
-- Я вотъ тутъ въ трактирчикѣ подожду,-- проговорилъ Прокофій Даниловичъ, вылѣзая вслѣдъ за Вильдомъ изъ кареты и мелькомъ взглядывая на оживленную группу у воротъ. Онъ указалъ при этомъ на противоположную сторону улицы, гдѣ на подъѣздѣ довольно представительнаго дома бросалась въ глаза ярко-синяя вывѣска съ надписью "Малороссія".
-- Тамъ изъ окна будетъ видно, одинъ-ли ты поѣдешь, или нѣтъ?-- Онъ весело подмигнулъ глазомъ.-- А можетъ, что и нужно будетъ!... Ты запомнилъ, какъ идти? На второмъ дворѣ, первая дверь направо, а тамъ въ четвертомъ этажѣ -- налѣво.
Вильдь, молча, кивнулъ головой и, не оглядываясь, вошелъ въ ворота. Прокофій Даниловичъ, слегка поёживаясь отъ прохватывающей его сырости, перешелъ улицу и вошелъ въ трактиръ. Посѣтителей было немного. Только у одного окна сидѣли двѣ-три личности въ длиннополыхъ сюртукахъ, не то купцы, не то мѣщане и, усердно опоражнивая огромный самоваръ, перебрасывались отъ времени до времени односложными словами. За прилавкомъ сидѣлъ хозяинъ, весь поглощенный въ какіе-то счеты; толстые, красные пальцы съ усиліемъ выводили перомъ цифры на грязномъ клочкѣ бумаги. Два половыхъ безъ дѣла сновали изъ угла въ уголъ.
Прокофій Даниловичъ бѣгло осмотрѣлъ всѣхъ присутствующихъ, заказалъ себѣ стаканъ чаю и усѣлся у окна за столъ, покрытый грязною скатертью. Вынувъ изъ кармана газету, онъ принялся-было читать, но чтеніе не ладилось. Онъ безпрерывно, съ любопытствомъ, поглядывалъ на противоположную сторону и охотно бы посмотрѣлъ, что дѣлается тамъ, на второмъ дворѣ, въ четвертомъ этажѣ, тамъ, въ маленькой конуркѣ, гдѣ вчера въ немъ укрѣпилась полная увѣренность, что насталъ конецъ всей комедіи, настала пора явиться примирителемъ двухъ враждующихъ сторонъ. Веселая усмѣшечка свѣтилась въ его прищуренныхъ глазкахъ, и безмятежно посматривалъ онъ на улицу.