"Вы своимх безумнымъ поступкомъ,-- слышится ей голосъ Вильда,-- довели меня до того, что я принужденъ употребить силу... Вася останется у меня... Отъ васъ зависитъ быть при немъ. Возвратитесь въ мой домъ. Я постараюсь простить, загладить сдѣланный вами скандалъ"...
И онъ унесъ его, унесъ съ собой все, что составляло ея жизнь! Какъ долго раздавался плачъ ея мальчика! И какъ тихо вдругъ, какъ пусто стало внутри, когда послѣдній звукъ этого плача замеръ вдали. Будто что-то оборвалось тамъ, оборвалось на-вѣки! Бѣдная тетя! Какъ безумно рыдала она всю ночь! какъ молила ее не отчаяваться! Она надѣялась, что все еще уладится, главное -- надѣялась, что она вернется къ нему! Сколько мѣсяцевъ ради нея пыталась она сдержать, заглушить безъисходное отчаяніе, которое овладѣло ею съ той минуты, когда у нея отняли ребенка! Откуда у нея силъ хватило на это! Откуда у нея силъ хватило пытаться просуществовать, когда ей явно было доказано, что ждать ей нечего, что онъ не возвратитъ ей ребенка, и что она не имѣетъ права на него.
"Неужели ей оставаться жить?" Холодная дрожь пробѣжала по всему тѣлу ея.-- "Нѣтъ, нѣтъ! это невозможно! Невозможно жить, когда все уже умерло! Жить -- значитъ вернуться къ нему!
Надя встряхнула головой и порывисто взяла перо.
"Она не знаетъ, что требуетъ!" -- съ отчаяніемъ подумала она, снова садясь къ столу.-- "Не понимаетъ она, что такъ еще хуже!"
Вся кровь прилила къ ея блѣднымъ, ввалымъ щекамъ. Рука быстро, лихорадочно задвигалась и горячимъ, неудержимымъ потокомъ полились слова на бумагу. Долго писала она, не останавливаясь; глаза ея блестѣли, губы судорожно шевелились, будто она про себя повторяла все, что писала. Мало-по-малу, однако, румянецъ отхлынулъ отъ щекъ, глаза потухли, взволнованное, встревоженное лицо приняло серьезное, сосредоточенное выраженіе, рука двигалась медленнѣе и почеркъ становился все тверже и тверже. Тяжело перевела она дыханіе, когда послѣднее слово было, наконецъ, написано и перо положено настоль. Тщательно свернула она письмо, твердымъ почеркомъ написала адресъ Ирины Петровны на конвертѣ и, наклеивъ марку, встала. Ни минуты не медля, взяла она маленькую лампочку и рѣшительно направилась къ двери.
Мертвая тишина царствовала въ передней. Надя неслышно ступала, задерживая дыханіе и напряженно прислушиваясь. Все спало. Одни только часы своимъ однообразнымъ стукомъ нарушали всеобщій сонъ. Надя мелькомъ взглянула на нихъ и судорожно стиснула лампу. "Половина четвертаго! Какъ поздно!" Она ускорила шаги, растворила одну изъ дверей передней и вошла въ темную кухню. Съ безпокойствомъ озиралась она вокругъ.
"Марѳуши нѣтъ! Гдѣ же она?"
Надя тревожно подняла лампу надъ головой и, напрягая зрѣніе, увидѣла, наконецъ, за плитой что-то свернутое въ комокъ. Она подошла ближе. На полу, на грязномъ, изодранномъ кускѣ войлока покоилась Марѳуша, заснувшая, какъ была, въ платьѣ. Положивъ голову на какой-то узелъ, исполнявшій должность подушки, она громко храпѣла. Надя поставила лампу на плиту, нагнулась въ Марѳушѣ и осторожно стала искать ея карманъ. Съ немалымъ трудомъ удалось ей найти его, но лишь только хотѣла она опустить въ него письмо, какъ Марѳуша вскочила какъ встрепанная, сѣла, поджавъ ноги, на свой войлокъ и громко что-то забормотала.
-- Тише, Марѳуша, тише! это я!-- шептала испуганная Надя, зажимая ей ротъ рукой.-- Я письмо въ карманъ положила.