-- Будто только одной тебя? Не забудь, что у тебя лично нѣтъ ни гроша! Жить на свои средства, слѣдовательно, ты не можешь!
-- Я это знаю, и на средства папа не разсчитываю.
-- Значить, ты думаешь прожить работой?
Любовь Гавриловна снова разсмѣялась.
-- Я и не подозрѣвала, что въ двадцать лѣтъ ты еще такой ребенокъ!... Послушай, Надя, сегодня я рѣшилась говоритъ съ тобой. Предупреждаю тебя разъ навсегда, что если тебѣ до сихъ поръ было трудно ладить съ отцомъ, то когда онъ окончательно убѣдится, что ты отказываешься отъ замужства, ладить съ нимъ будетъ еще труднѣе; и я должна сказать, что вполнѣ пойму его, такъ какъ имѣть въ домѣ старую дѣву не представляетъ никакой пріятности!
Любовь Гавриловна на минуту остановилась.
-- Я принуждена говорить рѣзко,-- продолжала она, и снова легкая улыбка озарила ея лицо.-- Не пеняй на меня, а лучше подумай хорошенько о томъ, что я тебѣ сказала. Вѣдь ты одна у меня дочка, и счастье твое дороже мнѣ своего. Неблагодарная ты у меня дѣвочка, не понимаешь ты, какъ я люблю тебя! Впрочемъ, тебя я не упрекаю; ты не виновата, что такая холодная и флегматичная. Право, я понять не могу, въ кого ты уродилась, Надя?
Надя молчала. Она стояла, опустивъ голову и опираясь рукой на столъ; горькая усмѣшка мелькнула у нея на губахъ при послѣднихъ словахъ матери. Любовь Гавриловна не замѣтила усмѣшки; она увлеклась предметомъ.
-- Нѣтъ, это положительно непонятно -- въ кого ты уродилась, повторила она задумчиво, откидывая голову на спинку кушетки.-- У Николая Петровича тяжелый характеръ, но онъ привязчивый. Про себя не стану говорить! Ты меня не понимаешь и никогда не поймешь! Мы -- натуры слишкомъ различныя. Въ тебѣ нѣтъ ни малѣйшей мягкости, нѣжности... За тебя я, впрочемъ, рада... Такая холодная, какъ ты, не будетъ разочаровываться ни въ комъ, и....
-- Maman, я пойду теперь къ тетѣ,-- перебила ее Надя, и, не дожидаясь отвѣта, направилась къ двери.