Любовь Гавриловна съ трудомъ сдержала рѣзкое словечко, готовое сорваться съ языка. Недобрымъ взглядомъ проводила она дочь.
-- Странная дѣвочка!-- прошептала она, когда Надя исчезла за портьерой:-- порой мнѣ кажется, что она просто глупа.
II.
Невеселыми, медленными шагами направлялась Надя къ маленькому домику тётки своей Ирины Петровны, а Ирина Петровна уже глаза проглядѣла, высматривая изъ окна, въ ожиданіи, что вотъ появится, наконецъ, стройная фигура ея баловницы, солнышка ея, "куколки", какъ она называла Надю. Давно уже сидѣла она на своемъ любимомъ креслѣ у окна, и крошечныя, худенькія руки неутомимо двигали большими деревянными спицами, спѣша окончитъ заказную работу. По временамъ, воткнувъ спицу въ огромный клубокъ шерсти, она въ сотый разъ раздвигала листы гераніевъ и фуксій и съ нетерпѣніемъ оглядывала улицу.
-- "Что же это она не идетъ?" тревожно думала она, снова принимаясь за работу.
Все быстрѣе и быстрѣе двигались деревянныя спицы, а еще быстрѣе мелькали мысли въ маленькой, сѣдой головѣ Ирины Петровны, и то, видно, были невеселыя мысли. Болѣзненно подергивались блѣдныя губы, а на припухшихъ отъ горя и заботы глазахъ навертывались привычныя слезы.
Ирина Петровна была нѣсколькими годами моложе Николая Петровича. Чуть-ли не четырнадцати лѣтъ выдали ее замужъ за человѣка втрое ея старше. Мужъ ея, армейскій офицеръ, Хинчинъ, прокутилъ все ея небольшое состояніе, и послѣ двадцатилѣтнихъ оскорбленій, униженій, терзаній, наконецъ умеръ въ припадкѣ бѣлой горячки. Забитая, взмученная женщина вздохнула свободно въ первый разъ послѣ двадцатилѣтней каторжной жизни. Выхлопотавъ себѣ крошечную пенсію, зажила она затворницей въ маленькомъ домишкѣ, доставшемся ей въ наслѣдство отъ какой-то дальней родственницы. Къ счастью для Ирины Петровны, Хинчинъ умеръ за годъ до полученія этого наслѣдства.
Микроскопическая пенсія едва-едва хватала на жизнь, и Ирина Петровна принялась усердно обшивать и обвязывать всѣхъ сосѣдей и сосѣдокъ. Застѣнчивая, робкая, она боялась общества и избѣгала лишнихъ знакомыхъ. Цѣлые дни просиживала она за заказной работой, а вечеромъ, когда все вокругъ нея стихало, когда сосѣдей давно уже осѣняли сладкіе сны, тогда для Ирины Петровны наступало блаженное время. Она садилась къ столу, развертывала взятый изъ городской библіотеки романъ, и до глубокой ночи просиживала за нимъ, радуясь, страдая, изнывая съ героями и героинями, переживая ихъ любовь и горе, супружескія и материнскія радости, заблужденія и разочарованія. При жизни мужа, Ирина Петровна только тайкомъ могла удовлетворять своей страсти въ чтенію; Хинчинъ не могъ видѣть книги въ рукахъ жены. По смерти же его она кое-какъ сколотила небольшую сумму и абонировалась въ городской библіотекѣ. Романы и книги религіознаго содержанія жадно проглатывались Ириной Петровной, и мало-по-малу образовали въ душѣ ея совсѣмъ особый романически-мистическій мірокъ, который, впрочемъ, никогда не прорывался наружу.
Трудно понять, какимъ образомъ среди всѣхъ дрязгъ будничной жизни, среди всей грязи семейныхъ отношеній, Ирина Петровна могла сохранить столько свѣжести и юности. Неприхотливая въ своихъ желаніяхъ, кроткая, массивная, она покорно подчинялась обстоятельствамъ; безпрекословно переносила она всѣ оскорбленія и униженія, всю жизнь руководствуясь однимъ принципомъ: "Пусть дѣлаютъ съ тѣломъ моимъ все, что хотятъ; оно принадлежитъ имъ. До души моей никто не коснется; она моя и Божья".
Для души своей она и устроила тотъ тайный мірокъ, въ который уходила, лишь только дѣйствительность грубо и безцеремонно давала знать о себѣ.