Надя помолчала, какъ-бы что-то обдумывая.
-- Я буду приходить, если мнѣ дозволятъ,-- произнесла она, наконецъ.
Ирина Петровна нервно оправила шаль.
-- Да, разумѣется,-- торопливо согласилась она.-- Ты развѣ совсѣмъ одна, Надя? У тебя нѣтъ ни брата, ни сестры?
-- Никого нѣтъ,-- возразила Надя, усаживаясь, возлѣ Ирина Петровны и осторожно оправляя платье. Ирина Петровна только теперь замѣтила, что Надя разряжена, какъ кукла, и съ испугомъ вспомнила, что, цѣлуя, могла измять ее.
-- Я всегда одна. Мама все занята; у насъ цѣлый день гости. Въ Петербургѣ у меня была гувернантка, но ее не хотѣли взять сюда. Пап а говоритъ, что я уже большая и не нужно мнѣ гувернантки. Да я и рада, что ее не взяли. Она не позволяла мнѣ читать, а я такъ люблю читать.
Встрѣтивъ въ тёткѣ внимательнаго слушателя, Надя собиралась подробно разсказать ей про свое житье-бытье, когда портьера распахнулась и вошла Любовь Гавриловна, свѣжая, красивая, блестящая, одѣтая въ наиизящнѣйшее визитное платье. Тонкій запахъ ex-bouquet разнесся по всей комнатѣ.
-- Вотъ какъ! тетка и племянница уже познакомились!-- весело проговорила она, любезно обнимая Ирину Петровну.-- Значитъ, приходится только себя представить. Прошу любить и жаловать.
Ирина Петровна не ожидала такой любезности и окончательно растерялась. Она собиралась встать, но снова безпомощно опустилась на кресло.
Любовь Гавриловна граціозно усѣлась на кушетку и, слегка прищуривая глаза, безцеремонно оглядѣла невѣстку съ ногъ до головы. Трехугольный чепецъ вызвалъ едва замѣтную улыбку на алыя губки.