Подобно всѣмъ дѣтямъ, Надя сначала горячо любила мать. Красота Любовь Гавриловны, ея мягкое обращеніе и щедрыя ласки, расточаемыя малюткѣ-дочери, обаятельно дѣйствовали на дѣвочку. Когда Надя стала постарше, она смутно почувствовала, что ея порывистыя, страстныя ласки нетерпѣливо переносятся матерью, а еще нетерпѣливѣе выноситъ она ея рѣзвость и живую болтовню. Большею частью ее удаляли изъ гостиной съ замѣчаніемъ, что у мамы голова болитъ. Дѣвочка стала сдержаннѣе. Черезъ нѣкоторое время бна замѣтила, что мать осыпаетъ ее ласками при другихъ и почти не обращаетъ на нее вниманія, когда онѣ остаются однѣ. Надя отдалилась съ недовѣріемъ, и мало-по-малу, незамѣтно для самой себя, стала чуждаться матери. Отца она всегда боялась и никогда не любила.
Горячая, порывистая отъ природы дѣвочка все болѣе и болѣе уходила въ себя. Всегда одинокая, безъ подруги и сверстницъ, она не могла отдаваться ни играмъ, ни забавамъ, какъ другія дѣти. Куклы надоѣдали ей; бѣгать, шумѣть, возиться было не съ кѣмъ; вольная жизнь въ деревнѣ, въ саду была ей незнакома. Росла она въ городѣ, въ четырехъ стѣнахъ, и единственной забавой, единственнымъ развлеченіемъ ея сдѣлались книги. Съ малыхъ лѣтъ набросилась она на нихъ и жадно проглатывала все, что ни попадалось подъ руку. Любовь Гавриловна не только не препятствовала этой развивающейся страсти, но, напротивъ, даже поощряла ее, накупая ей всевозможныя дѣтскія книги. Живой, шаловливый ребенокъ дѣлался все тише, спокойнѣе и не раздражалъ болѣе ея нервы шалостями.
По цѣлымъ днямъ просиживала Надя за книжкой; но не всѣ книги одинаково приковывали ея вниманіе. Любимымъ чтеніемъ ея сдѣлались сказки; въ нихъ находила она обширное поле для пылкой фантазіи своей Воображеніе сильно рисовало ей тотъ волшебный міръ, полный невѣроятныхъ чудесъ, въ которомъ человѣчество переживаетъ свои дѣтскіе годы. Цѣликомъ переносилась она въ роскошные, цвѣтущіе сады, въ мраморные дворцы, полные свѣта, блеска и небывалой роскоши.
Бывало, сидитъ она въ дѣтской въ обычномъ уголку, на скамеечкѣ, и по цѣлымъ часамъ не пошевельнется. Развернутая книжка лежитъ у нея на колѣняхъ; она перестала читать -- и томные, большіе глаза пристально, неподвижно вперились въ какой-нибудь предметъ; но она не видитъ его; она вся унеслась въ другой, любимый ею міръ...
Вотъ, она вступаетъ въ тѣнистыя, ароматныя аллеи. Чудные, небывалые фрукты сверкаютъ на изумрудныхъ вѣтвяхъ; сладкое пѣніе раздается повсюду и заставляетъ замирать сердце ея радостью и ожиданіемъ. Разноцвѣтныя бабочки кружатся надъ яркими, пахучими цвѣтами, которые тихо наклоняютъ къ ней головки и шопотомъ привѣтствуютъ ее, свою сестричку. Очарованная, радостная, счастливая идетъ она дальше; деревья становятся все рѣже и рѣже, и вотъ, передъ ней сверкаетъ бѣлый мраморный дворецъ; легкія воздушныя колонны увиты розами; зеленая полянка, усыпанная цвѣтами, разстилается передъ дворцомъ; фонтаны омываютъ мраморныя ступени бассейновъ; все сіяетъ, сверкаетъ, блещетъ на солнцѣ. Она нерѣшительно переходитъ полянку, залитую свѣтомъ и радужными цвѣтами, подходитъ въ дворцу. Вдругъ двери его растворяются, появляется толпа дѣтей въ свѣтлыхъ платьяхъ. Съ веселымъ крикомъ и смѣхомъ сбѣгаютъ они со ступеней и окружаютъ Надю. Ласково берутъ они ее за руки и увлекаютъ за собой. Волшебныя, небывалыя рѣчи слышитъ она вокругъ; свѣтлые, счастливые взгляды встрѣчаютъ ее вездѣ. Это все ея друзья! она ихъ знаетъ; они такъ ее любятъ! А она? О, она никогда не хотѣла бы разстаться съ ними!..
-- Барышня!-- раздается вдругъ голосъ горничной: -- барыня приказала одѣть васъ; онѣ ѣдутъ кататься.
Надю наряжаютъ и везутъ кататься.
-- Вотъ примѣрный ребенокъ!-- говорятъ знакомые Любови Гавриловны.-- Она всегда у васъ такая тихая?
-- Всегда!-- подтверждаетъ Любовь Гавриловна, нѣжно цѣлуя дочку.-- Съ ней не много хлопотъ, она у меня флегма!
А Надя все тише, апатичнѣе становилась по внѣшнему, но все живѣе разгоралась въ ней фантазія -- и все болѣе входила она въ свой призрачный міръ. Стали къ ней ходить учительницы съ обычнымъ скарбомъ знанія для дѣвицъ. Надя понимала и училась легко, но безъ особеннаго интереса. Приготовивъ на-скоро заданные уроки, она спѣшила вернуться къ сказкамъ и волшебнимъ грёзамъ. Учительницы, хотя и довольны были ея прилеганіемъ, однако нерѣдко жаловались на ея апатичность. Но еслибъ имъ хоть разъ удалось видѣть Надю въ дѣтской, въ ея обычномъ уголку, съ развернутой книжкой на колѣняхъ, и затѣмъ ночью въ кроваткѣ, гдѣ половину ночи проводила она съ открытыми глазами; еслибъ онѣ увидали пылающія щеки, блестящіе глаза и оживленное лицо дѣвочки, не узнали бы онѣ тогда свою примѣрную, но сонную, вялую ученицу.