Длинное путешествіе на почтовыхъ въ П. оторвало нѣсколько Надю отъ безпрерывныхъ грёзъ и мечтаній. Остановки на станціяхъ, села, деревушки, лѣса и поля, которые имъ приходилось проѣзжать, вся эта жизнь, ничуть не похожая на ея затворническую жизнь въ четырехъ стѣнахъ, производила свое дѣйствіе, и въ этотъ шестидневный переѣздъ Надя больше пережила, перечувствовала, передумала, чѣмъ въ двѣнадцать лѣтъ своей жизни. Въ П. новая обстановка, новыя лица, въ свою очередь, отрезвляющимъ образомъ подѣйствовали на ея мечтательную головку.
Въ первый разъ стала она присматриваться къ окружающимъ и вслушиваться въ разговоры большихъ. Отецъ и мать, не стѣсняясь ея присутствіемъ, безъ прикрасъ высказывали свое мнѣніе о знакомыхъ и незнакомыхъ. Такимъ образомъ, Надя слышала и разсказъ Николая Петровича о сестрѣ, и всѣ насмѣшки надъ ея глупостью. Почему ей такъ понравилось, что тётка отказалась отъ денегъ, она не знала, но ею овладѣло непреодолимое желаніе увидѣться. Первый взглядъ на маленькую, тщедушную фигурку Ирины Петровны возбудилъ въ ней глубокую жалость, желаніе защитить ее. Дѣвочка съ-разу почувствовала, что Ирина Петровна совсѣмъ иная, чѣмъ другіе; она инстинктивно поняла, какое это доброе, невинное существо -- и горячо привязалась въ ней.
Для Ирины Петровны въ первый разъ въ жизни наступили счастливые дни въ маленькомъ желтомъ домикѣ. Дѣтскій элементъ расшевелилъ, растормошилъ засыпающую мысль, застывшее чувство. Встрѣтивъ, наконецъ, терпѣливаго слушателя, Надя снѣшила развернуть передъ нимъ весь свой маленькій запасъ впечатлѣній, соображеній и думъ. Ирина Петровна съ трудомъ подчасъ слѣдила за пестрой фантазіей дѣвочки, и надивиться не могла пылкости ея воображенія. Воспитавъ себя на романахъ и мистическихъ книгахъ, найдя въ нихъ массу наслажденій и ту крошечную дозу силы бороться съ будничной жизнью, она и Надю постепенно ввела въ свой завѣтный мірокъ, и дѣвочка головой ринулась въ него. Сказочные герои и мученики, гордыя, нѣжныя, страстныя героини и Христовы невѣсты, жертвы, подвиги, самоистязанія -- все это смѣшаюсь и кружилось въ ея фантазіи въ видѣ тысячи ббраювъ, видѣній, представленій. Одни призраки замѣнились другими, и надолго окунулась она въ этотъ новый для нея міръ.
Но годы шли за годами. Какъ Ирина Петровна ни оберегала Надю отъ всякаго горя, какъ Любовь Гавриловна ни отстраняла ее изъ личныхъ видовъ отъ своей жизни и жизни взрослыхъ людей, Надя росла, просыпалась отъ грёзъ и незамѣтно для себя вступала въ эту жизнь.
Сомнѣнія овладѣли ею. Многое, что прежде безслѣдно скользило мимо, поражало, пугало ее теперь. Отецъ и мать первые подверглись ея анализу, и чѣмъ больше всматривалась она въ нихъ, тѣмъ сильнѣе овладѣвало ею недовѣріе. Болѣзненно слѣдила она за каждымъ словомъ, дѣйствіемъ окружающихъ ее людей, и каждое новое открытіе наполняло душу ея страхомъ и тоской. Не понимала она разлада излюбленныхъ ею книгъ съ окружающей жизнью. Почему въ книгахъ люди все добрые, исполненные любовью къ ближнему, стремленій къ добру, къ самопожертвованію, а вокругъ столько неправды, столько мелкаго эгоизма, столько вообще дурного? Неужели книги лгутъ?-- думала она,-- или это только у насъ въ домѣ такъ? И тысячами вопросовъ осыпала она тётку. "Книги одно, а жизнь -- другое!" съ досадой возражала Ирина Петровна. Вопросы эти повергали ее въ крайнее смущеніе, и не любила она отвѣчать на нихъ, Книги были ея жизнь, но никогда не смѣшивала Она романы съ дѣйствительностью. "Надо свой крестъ нести!" пассивно говорила она, и довольствовалась тѣмъ, что книги хоть на время позволяли ей забыть гнетущія дрязги и заботы. Съ горькимъ недоумѣніемъ видѣла она, что книги возбудили въ Надѣ такія требованія, которыя, по ея мнѣнію, не могли дать ни счастья, ни спокойствія.
-- Молись, Надюша,-- совѣтовала она,-- чтобы Господь смирилъ твою гордость.
Надя молилась; но одно сомнѣніе влечетъ за собой другое. Теплая, дѣтская вѣра тоже охладѣвала, и не приносила молитва желаемаго успокоенія. Мало-по-малу она перестала повѣрять свои сомнѣнія тёткѣ, но тѣмъ ревностнѣе продолжала наблюдать, сравнивать.
Перемѣну въ Надѣ менѣе всего видѣла Любовь Гавриловна. Она не замѣчала, какъ худенькій блѣдный ребенокъ, постоянно грезящій на яву, уступалъ мѣсто нервной, порывистой дѣвушкѣ, темные глаза которой все болѣе и болѣе утрачивали мечтательное выраженіе и все пытливѣе, зорче всматривались въ окружающее.
Она не замѣчала также, что застѣнчивость и робость Нади замѣнились холодною сдержанностью и явною отчужденностью въ отношеніи къ ней. Время незамѣтно пролетало для нея, почти не касаясь ея красоты и свѣжести, и она старалась увѣрить себя, что и для Нади годы проходятъ незамѣтно. Убѣжденіе въ неразвитости дочери сильно укоренилось въ ней.
"Чѣмъ дольше -- думала она -- будетъ Надя считаться подросткомъ, тѣмъ для нея лучше".