-- Я вѣдь старый болтунъ, Любовь Гавриловна,-- отвѣчалъ Вильдъ, вставая: -- попадись мнѣ благосклонный слушатель, я всегда готовъ злоупотребитъ его вниманіемъ. Сегодня нашелъ на меня стихъ болтовни, и бѣдная Надежда Николаевна принуждена была выслушать ее до конца.
-- Очень жаль, что этотъ стихъ не нашелъ на васъ, когда вы были со мной,-- кокетливо улыбаясь, говорила Любовь Гавриловна.-- Что же вы такое разсказывали моей дочкѣ? или это секретъ?
-- Я не успѣлъ еще заслужить довѣрія Надежды Николаевны настолько, чтобы могло быть что-либо похожее на секреть между мной и ею.
-- Предупреждаю заранѣе, что вы это довѣріе никогда не заслужите,-- смѣясь возразила Любовь Гавриловна, усаживаясь и жестомъ приглашая Вильда сѣсть.-- Вотъ эта барышня,-- она живо указала пальчикомъ на Надю,-- самый отчетливый образъ мимозы. Лишь только кто осмѣлится прикоснуться къ ней, она сейчасъ же свертываетъ листочки и -- цвѣтокъ исчезъ. Какъ подумаешь, какое сходство иногда бываетъ между натурами! Я помню, до замужства я была такая же, какъ моя дочка. А вѣдь у насъ совершенно различные характеры: я -- безпокойная, меня все тревожитъ, волнуетъ... Надя, напротивъ, разсудительная, во всему относится она равнодушно...
И Любовь Гавриловна, по обыкновенію, увлеклась самымъ интереснымъ для нея предметомъ, а именно самой собой.-- Надя встала и направилась въ гостиную. Приходъ матери, какъ всегда, окатилъ ее холодной водой. Въ гостиной все еще продолжались музыкальныя упражненія. Вавилова пыталась пѣть дуэтъ съ Ревковымъ; черненькій господинъ аккомпанировалъ имъ.
-- Надежда Николаевна,-- проговорилъ Лысухинъ, останавливая ее въ дверяхъ,-- я давно ждалъ случая поговорить съ вами наединѣ... Не подарите-ли вы мнѣ пять минутъ?
Надя вспыхнула.
-- Намъ, кажется, нечего переговаривать наединѣ,-- произнесла она нетвердымъ голосомъ.
-- Есть вещи, которыя нельзя говорить при другихъ,-- раздражительно замѣтилъ Лысухинъ.
-- Я однако ясно показывала, m-r Лысухинъ, что не желаю никакихъ разговоровъ,-- отвѣчала Надя, прямо взглядывая на него.