Отъ татарина-переводчика, выпытавшаго изъ ея несвязнаго лепета, какъ ее зовутъ, солдаты узнали ея имя и на ходу ласково окликали дѣвочку:
-- А, Марефа!.. Здорово, Марефа!.. Ну, что, какъ живешь, Марефа?
Дѣвочка оглядывалась и улыбалась направо-налѣво.
Она освоилась съ "бѣлой рубахоq" и видѣла въ ней что-то близкое и вовсе не страшное.
Хорошее питаніе, сравнительная чистота тѣла,-- Ѳедотъ попрежнему заботливо умывалъ ее,-- перемѣна воздуха изгнали изнурительную лихорадку. Личико округлилось; на щекахъ, вмѣсто болячекъ отъ грязи, появился здоровый румянецъ; глазки блестѣли.
-- Такъ что, ваше благородіе,-- доложилъ однажды Ѳедотъ, подавая капитану чай,-- дѣвчонка-то наша хоть куда!
-- Хоть куда!-- согласился капитанъ, посматривая на Марефу, сидѣвшую тутъ же у его ногъ на походномъ коврикѣ въ ожиданіи своей чашки чая.
-- Барыня-то наша, поди, удивится такому подарку!-- продолжалъ Ѳедотъ.
-- Да ужъ такого подарка она и не ожидаетъ,-- съ улыбкой замѣтилъ капитанъ.
Передъ вступленіемъ въ Самаркандъ Ѳедотъ позаботился одѣть Марефу въ чистую рубашку, навѣсить на нее бусы, и хорошенькая дѣвочка, сверкая блестящими черными глазками и здоровымъ румянцемъ на смугломъ лицѣ, предстала передъ Ольгой Ивановной, женой капитана.