На разостланномъ коврѣ близъ кустовъ, сплошь покрытыхъ пышными алыми и бѣлыми розами, сидѣли двѣ дѣвочки, восьми-девяти лѣтъ, обѣ въ одинаковыхъ свѣтлыхъ платьицахъ, одна -- бѣлокурая, другая -- смуглая, черноволосая, и, отбирая изъ корзины лучшія черешни, перекладывали ихъ на блюдо. Ѳедотъ, возмужалый, поплотнѣвшій, но попрежнему расторопный, подкладывалъ подъ плиту щепки и сучья.
-- Двойняшка!-- торжествующимъ голосомъ вскрикнула смуглая дѣвочка, вытаскивая изъ корзины двѣ крупныя сросшіяся черешни.-- Лиза, хочешь?
-- Ты опять выиграешь!-- сказала Лиза, откусывая однако одну изъ сросшихся черешенъ.-- Сегодня я еще помню, а завтра забуду; ты же никогда не забудешь...
-- Да, память у Мариши богатая,-- замѣтила Ольга Ивановна, снимая пѣнки съ кипящихъ ягодъ.
-- Я все помню!-- сказала Мариша, проглатывая оставшуюся на стебелькѣ черешню.
-- Вчера еще она вспоминала, какъ ѣхала съ тобой на вьюкѣ,-- обратилась къ Ѳедоту Ольга Ивановна.-- Вѣрно, ты ей разсказывалъ?.. Гдѣ ей помнить!
-- Да, у насъ съ Марефой не мало о томъ разговоровъ,-- возразилъ Ѳедотъ.
-- Не называй ее Марефа!-- съ неудовольствіемъ замѣтила Ольга Ивановна.
-- Виноватъ... По привычкѣ, значитъ.
Марефа или Мариша, какъ ее нынѣ называли, ласково глядѣла на Ѳедота и Ольгу Ивановну. Она крѣпко любила обоихъ, но Ѳедотъ будто былъ ей ближе. Къ нему и обратилась она теперь.