Теперь дѣдушка молчалъ, и только тяжкіе вздохи да скорбно-покорные возгласы: Аллахъ!.. Аллахъ!.. срывались съ его устъ.
Марефа не прыгала у него на колѣняхъ, не щебетала, какъ птичка, а, прислонивъ головку къ его полуобнаженной подъ лохмотьями рубахи загорѣлой груди, сидѣла смирно, съ трудомъ открывая тусклые глазки. Плохое питаніе согнало румянецъ съ ея щекъ. Дѣвочка поблѣднѣла, похудѣла; лихорадка донимала ее; донимала лихорадка и мать.
Порой, когда дѣвочка металась въ жару и жалобно стонала въ тяжеломъ лихорадочномъ снѣ, мать выносила ее изъ душной, солнцемъ накаленной юрты и несла ее подъ тѣнь росшаго надъ юртой на откосѣ горы боярышника. Здѣсь у маленькой поточинки было сравнительно прохладно. Мать разстилала на землѣ рваный халатъ мужа, укладывала на него дѣвочку, подложивъ ей подъ голову длинную и круглую, какъ валикъ, засаленную подушку, вѣшала въ защиту отъ палящихъ, сквозь листву пробирающихся солнечныхъ лучей на сукъ боярышника тряпку и, освѣживъ запекшіяся губы дѣвочки холодной водой, уходила въ юрту, гдѣ, слабая и обезсиленная голодомъ и болѣзнью, сама падала,-- какъ подкошенная, на убогую рухлядь, замѣнявшую ей постель. Къ ночи Марефа снова водворялась около матери.
Однажды раздирательный вопль разбудилъ спящую подъ боярышникомъ дѣвочку. Она въ испугѣ приподняла голову, но головка эта безпомощно снова опустилась на подушку.
Внизу, между тѣмъ, раздавались и вопли матери, и плачъ дѣтей, и окрики дѣдушки, и мычаніе коровы.
Въ небольшомъ разстояніи отъ ущелья показались бѣлыя солдатскія рубахи. Дѣдушка съ Юсуфомъ, бросивъ стадо, кинулись къ своей юртѣ. Обезумѣвшая мать заметалась во всѣ стороны, хватая то зыбку, то подушку, то кого-либо изъ ребятишекъ, а дѣдушка съ Юсуфомъ тѣмъ временемъ поспѣшно развязывали и разбирали юрту. Юсуфъ сбѣгалъ подъ гору за ослами и коровой, пасущимися у рѣчки, захватилъ чью-то стреноженную лошадь, и дѣдъ и внукъ, боязливо поглядывая въ ту сторону, откуда ожидали появленія сарбаза {Солдата.} и гдѣ пока все было еще пустынно, уложили юрту и скарбъ на лошадь, посадивъ поверхъ всего мать съ меньшими ребятишками, старшихъ помѣстили на осла, укрѣпивъ по его бокамъ сундуки, сами же сѣли на другого осла и, таща на арканѣ корову, погнали передъ собой осла и лошадь.
Въ паническомъ страхѣ со всей скоростью, на которую были способны ослики и мелкой трусцой поспѣшавшая за ними корова, удалялась семья въ глубь горъ отъ своего кочевья, забывъ объ общей любимицѣ, лежавшей въ жару подъ боярышникомъ. Дѣдушка думалъ, что подъ накинутымъ на голову халатомъ мать скрывала больную дочку, а мать, потерявъ голову, не отдавала себѣ отчета, кто изъ ребятишекъ съ нею на лошади, кто остался съ дѣдушкой, и всѣ ли съ собою захвачены.
Бѣглецы были уже далеко, когда на высотахъ горъ, окаймляющихъ ущелье съ прозрачной рѣчкой на днѣ, забѣлѣлись бѣлыя фуражки.
Солдаты вразсыпную спускались по скату горы. Забытая подъ боярышникомъ дѣвочка смотрѣла на блестящіе штыки, ослѣпительно сверкающіе на солнцѣ, на лошадь, ведомую кѣмъ-то въ поводу. Скала скрывала вожака. Но лошадь съ подрѣзаннымъ широкимъ хвостомъ казалась такая громадная, камни, срывающіеся изъ-подъ ея копытъ, такъ близко подкатывались къ лохмотьямъ, на которыхъ лежала покинутая малютка. Марефа съежилась въ комочекъ; сердце ея затрепетало въ груди, какъ пойманная птичка; взглядъ съ ужасомъ переходилъ отъ штыковъ, рѣжущихъ глазъ своимъ блескомъ, къ лошади, постепенно заслоняемой скалой. Уже только хвостъ одинъ, развѣваемый вѣтромъ, виднѣлся изъ-за скалы, когда по другую сторону этой скалы показался человѣкъ въ бѣлой рубахѣ и въ сдвинутой на затылокъ бѣлой фуражкѣ. Онъ бокомъ, спиной къ дѣвочкѣ, осторожно, не выпуская повода, спускался съ горы. Щебень, камни такъ и сыпались изъ-подъ его ногъ, обутыхъ въ большущіе сапожищи, и самъ онъ казался такимъ огромнымъ, широкимъ, высокимъ, какъ тотъ страшный "адамъ" {Человѣкъ.}, о которомъ въ зимніе вечера разсказывалъ дѣдушка и который явится съ тѣхъ горъ, гдѣ бѣлый червь дѣлаетъ снѣгъ, чтобы съѣсть всѣхъ маленькихъ дѣтей... Дѣвочка потеряла сознаніе.
Солнце заходило за горныя вершины, и тѣни легли на откосы и на быструю студеную рѣчку, когда Марефа, обвѣваемая вечернимъ вѣтеркомъ, очнулась отъ лихорадочнаго забытья. Испарина смочила спутанные волосы и грязную рубашку, прилипшую къ грязному, слабому, худенькому тѣльцу. Тоненькіе, какъ щупальцы жука, слипшіеся пальчики рукъ слабо шевелились; головная боль утихла, и сохнувшій отъ жара языкъ не прилипалъ къ нёбу. Дѣвочка не имѣла силъ подняться, но она чувствовала во всемъ тѣлѣ необыкновенный покой, какъ чувствовала и въ предшествующіе вечера, когда лихорадочный жаръ и бредъ уступали мѣсто испаринѣ и слабости.