Барышня подбѣжала къ маленькому жалкому созданью и стала передъ нимъ на колѣни.
-- Малютка, откуда ты? Чей ты?-- тревожно спросила она.
Но малютка, понятно, не могъ говорить и въ отвѣтъ только громче заплакалъ.
Барышня взяла крошку на руки, покачала, поласкала, а сама озирается,-- нѣтъ ли кого поблизости, кто бы могъ сказать, чей это ребенокъ; но въ саду никого не было. Оставивъ тогда корзиночку и ножницы на травѣ, она понесла ребенка въ домъ. Осторожно поднялась она на крыльцо балкона, на цыпочкахъ прошла столовую и вошла въ кабинетъ, плотно притворивъ за собою дверь, словно боялась, что неугомонный крикъ потревожитъ кого-нибудь изъ домашнихъ.
Въ кабинетѣ она положила находку на широкій старомодный кожаный диванъ и развернула грубую пеленку.
На груди малютки висѣлъ на тесемочкѣ мѣдный крестикъ, а къ крестику былъ привязанъ клочокъ оберточной бумаги, и на этомъ клочкѣ вкривь и вкось расползлись слова, начертанныя крупнымъ неумѣлымъ почеркомъ: "Крещенъ. Имя ему Семенъ".
Барышня глубоко задумалась. Щеки ея горѣли отъ волненія, а кроткіе глаза съ тревогой и страхомъ смотрѣли на плачущаго младенца.
Все это было такъ необыкновенно, такъ неожиданно!.. Что теперь дѣлать? Что-то скажетъ старая ворчунья, тетушка Дарья Степановна?
Барышня въ смущеніи отвела глаза отъ кричащаго во все горло ребенка, взглядъ ея невольно остановился на большомъ фотографическомъ портретѣ, висѣвшемъ надъ диваномъ.
То былъ портретъ пожилого человѣка съ густыми сѣдыми волосами и большою окладистою бородой. Въ черномъ стариковскомъ сюртукѣ на широкихъ плечахъ, онъ свободно сидѣлъ въ креслѣ, скрестивъ обѣ руки на набалдашникѣ толстой трости, и глаза его, небольшіе, но зоркіе и привѣтливые, казалось, прямо и выжидательно смотрѣли на молодую дѣвушку.