-- Что!?-- грозно крикнула Дарья Степановна.
-- Да, у себя!-- такъ же тихо повторила Лизавета Ивановна, но голосъ ея дрожалъ, и щеки покрылись густымъ румянцемъ.
-- Ты, кажется, съ ума сошла!-- закричала вновь тетушка.-- Нѣтъ, ужъ извини. Этого я не позволю. Не позволю, чтобы ты съ улицы подбирала ребятъ и вносила къ намъ въ домъ! Не позволю!-- прибавила она, и въ сердцахъ такъ стукнула кулакомъ по столу, что посуда на немъ зазвенѣла.
-- Въ мой домъ,-- еще тише сказала Лизавета Ивановна.
Дарья Степановна побагровѣла отъ злости.
-- А! Такъ вотъ какъ!-- заговорила она наконецъ.-- Въ вашъ домъ. Прекрасно! Бродягъ и нищихъ вы готовы пріютить навсегда подъ своимъ кровомъ, а теткѣ не стыдитесь дать понять, что, дескать, помни... Ты у меня живешь!.. Не ты, молъ, а я хозяйка!.. Поняла, очень хорошо поняла. Премного вамъ благодарна, Лизавета Ивановна; очень даже благодарна. Можете утѣшиться со своимъ подкидышемъ... Сегодня же меня не будетъ подъ этой кровлей!..
И тетушка, несмотря на толщину и немолодые годы, какъ ураганъ вылетѣла изъ столовой, съ силой захлопнувъ за собой дверь.
Лизавета Ивановна постояла на мѣстѣ, посмотрѣла на захлопнутую дверь и медленно направилась въ кабинетъ. Здѣсь она въ изнеможеніи опустилась на диванъ, на которомъ сладко спалъ Сенька, и горько заплакала.
Необузданный гнѣвъ тетушки всегда наводилъ страхъ на добрую, кроткую дѣвушку. Но вотъ она подняла полные слезъ глаза на портретъ, и печальное лицо ея какъ бы невольно прояснилось.
"Ты хорошо поступила, дочка,-- говорилъ ей любящій взглядъ отца, а въ углахъ его губъ проступила будто знакомая усмѣшка.-- Не бойся, тетушка не уйдетъ. Посердится и перестанетъ".